Книга или автор
3,9
7 читателей оценили
249 печ. страниц
2019 год
18+

Исповедь тишины и одиночества

It's my heart crying

It's my heart flying

It's my heart trying

To set me free

~Noa, “My Heart Calling1

Пролог

Когда-то, давным-давно, жил на свете скульптор. Он избегал людей и всё время проводил работая в своей мастерской. И вот, однажды он создал статую, настолько прекрасную, что влюбился в неё. День и ночь не сводил скульптор с неё глаз, молясь, чтобы Галатея – такое имя он ей дал – стала живой; через семь дней случилось невиданное чудо – любовь его вдохнула в неё жизнь. И вот, каменная статуя шагнула с пьедестала навстречу своему создателю…

Глава 1 – Moesta et errabunda

Why am I always talkin' like, "LET IT END, LET IT END"?


It's the only way to defend yourself!


It looks to me like you're gonna pretend and do what God said.

~SiM, Let it end


Приезжайте в Северную Цифею! Военные действия закончились пятьдесят лет назад, и мирные дроу теперь строят новые дома; длинные очереди к пунктам раздачи сменили торговые лавки, и ночью на улицах почти всегда тихо и безопасно. Поэтому приезжайте в Северную Цифею. Там, пересёкши привокзальную площадь по направлению север-восток, вы можете запрыгнуть в переполненный вагон конки по четвёртой линии, которая доставит вас из центра столицы к тихим окраинам. Вы увидите грязно-бежевое здание станционной службы и наверняка споткнётесь о раскрошившийся бордюр, тщетно пытающийся защитить мостовую от сора и пыли. Поверните направо, пройдите вдоль скособоченных магазинчиков до табачной лавки под красной вывеской – прямо за нею протоптана расторопными обывателями дорожка вглубь жилых кварталов. Есть что-то особенное в облике этих постаревших, напоминающих большие картонные коробки, домов; какой-то запах бедности и жареной картошки с луком, дыма дешёвых сигарет и ещё чего-то, ассоциирующегося с криками шумной ребятни и уродливыми пятнами краски на стенах подъездов. Идите не останавливаясь, тридцать или даже сорок минут, и там, в глубине сонных дворов, обсаженных старыми тополями, раскидистыми кустами сирени, а иногда душистой липой, клёном или рябиной, вы найдёте окно, которое не гаснет до самого утра. Здесь живёт дроу-студентка, одна из многих школяров, которые до сих пор читают при свече, чтобы сэкономить на починку сапог, и считают сдачу, покупая буханку хлеба. Днём она ходит на медицинские курсы, а вечером заучивает лекции за продуктовым прилавком, подавая спешащим домохозяйкам и медлительным старикам килограммы картофеля, пакеты с мукой, подсолнечное масло или побитые осенние яблоки. Сколько их, таких, как она, обитает в Северной Цифее, и как похожи их судьбы!

Когда-то эта часть города была знаменита токарным мастерством, в честь чего в парке был даже воздвигнут монумент в виде резчика, изукрашивающего замысловатым узором огромную плиту, однако разобщение Единого царства дроу, и в конечном счёте его распад на крошечное Царство, в центре которого осталась столица, и Горную республику, сохранившую за собой большую часть территории и ресурсов, привёл первое к упадку торговли. За какие-то семьдесят лет некогда цветущий и известный район пришёл в запустение, и сегодня редко кто из подрастающего поколения вспоминал, в каком исторически памятном месте он жил. Всем был нужен новый день, а не безвозвратно канувшее в бездну прошлое.

В сердце Кирсты тоже не было места возвышенно-трепетному чувству, когда она видела гранитный силуэт мужчины, склонившегося над работой. Этот пригород был омерзителен ей – со всеми блёклыми, однообразными домами, вытоптанными до грязи тротуарами, на которых среди пыли и мусора ютились невзрачные деревца и которые во время дождей превращались в болото, с его вонючей (из-за распложенной рядом канализации, в которую продавцы сливали рыбные помои) дорогой к станции конки, вдоль которой толпились приземистые магазинчики, торгующие сомнительного качества магическими медальонами, безвкусной одеждой и какой-то подозрительной едой, со скудными детскими площадками и чахлым островком зелени, зажатым между зданиями и называющимся городским парком. И поэтому Кирста убегала. Не беря ничего, разрывая на мелкие кусочки листы прошлого – чтобы наконец родиться заново.

* * *

Кирсте не повезло ещё с самого рождения, потому что её мать была шлюхой. Не в прямом смысле этого слова – в обычной жизни мать была заместителем главного врача в Центральной больнице – но про себя Кирста думала именно так. Кроме того, мать происходила из потомственной семьи резчиков по дереву; средняя из троих детей, она родилась через пару лет после окончания гражданской войны. От отца она унаследовала склонность к резким выражениям и упорство, а от матери – прагматичность и деятельность духа. Суровые годы беспорядков и разрухи закалили в ней эти качества; она относилась к персоналу своей больницы, как к прислуге, не брезговала мелким взяточничеством и не стеснялась при надобности устраивать громкие выволочки подчинённым – зато прекрасно вела документацию, отслеживая любые неувязки с законом, а потому администрация была ею довольна. Её мощная, дородная фигура ещё издалека начинала нависать над вами, угрожая подмять под себя и так и оставить раскатанным в блин по полу. Отец Кирсты, в противоположность жене, был тихий, мягкий дроу и работал в той же больнице хирургом. Коллеги не могли сказать о нём как ничего плохого, так и хорошего, но ценили за готовность в любой момент подменить товарища и миролюбивый нрав. Его отец был редактором газеты, мать – переводчица на дому, и жили они вначале на самой окраине Республики, откуда голод и желание лучшей доли выгнали однажды юношу в столицу, где он и встретил свою любовь.

Никто не мог сказать об этой семье плохого; это была обыкновенная, умеренная семья с обыкновенной долей ссор и шуток за обедом. Мать, чтобы зарабатывать (особенно вначале, когда жизнь была тяжелее, а денег меньше), с младенчества оставляла Кирсту под присмотром соседской бабки – безобидной, уже выжившей из ума старушенции, какие только и оставались сидеть в то время дома. Бабка умела только лузгать семечки и вязать носки, поэтому Кирста довольно рано научилась самостоятельности вроде надевания ботинок, изыскивания пропитания и самозанятости. Днём она листала книги или складывала бумажные фигурки из старых газет (а если везло, из плотной продуктовой бумаги), а в семь вечера бабка уходила к себе, и Кирста во дворе дожидалась родителей. Иногда они приходили вместе – отец бежал готовить, мать рыскала по магазинам в поисках продуктов и появлялась прямо к ужину; после этого она уходила к себе в комнату отдыхать, запрещая дочке беспокоить её, и, если отец был не слишком уставший, Кирста могла надеяться на какие-нибудь интересные рассказы от него. Из тех далёких времён ей запомнилось, что отец любил рассуждать – о прочитанных им книгах, о том, что он видел вокруг себя, когда они гуляли в лесу, об истории и о науках, и в этих рассуждениях чувствовалась его собственная, живая мысль. Иногда же у отца была экстренная или ночная смена, и он приходил за полночь. Тогда мать делала всё сама, а Кирста старалась держаться подальше, чтобы невзначай не схлопотать подзатыльник. Она вообще всегда побаивалась матери, слишком громкой и тяжёлой на руку, и старалась держаться поближе к отцу.

А затем ссоры между родителями вдруг стали происходить всё чаще и чаще; обидные ярлыки выросли до уровня оскорблений; деловое молчание за обедом сменилось взаимным раздражением; исчезли совместные походы на каток, в гости, в театр. Кирста не понимала ничего из того, что происходило вокруг, так как только недавно пошла в школу, но зато прекрасно чувствовала, что совершается нечто жуткое. Обвиняющие крики родителей друг другу были пыткой, от которой у Кирсты раскалывалось сердце. От страха и тоски она часто плакала по ночам, боясь представить, что же будет дальше. Казалось, родители полностью забыли о ней, увлечённые своей злобой, и у Кирсты не хватало духу подойти хотя бы к кому-нибудь из них за ласковым словом. Она стала ещё больше сидеть дома, забывая о горе в сказках, и завела карточку в библиотеке. А затем всё вдруг кончилось. Папа уехал жить в другой дом, а в их с мамой квартире появился другой мужчина. Кирсте он не понравился: он же не был отцом, так зачем искать какую-то замену? Всё равно ужины перестали быть такими тёплыми, как прежде, и мать за непонятое правило в учебнике или выковыривание лука из котлет кричала всё так же, только не у кого теперь было искать утешения. Отец перед отъездом спросил только одно: “Ты хочешь остаться с мамой или со мной?”. Кирста… Кирста хотела, чтобы папа оставался с мамой.

Впрочем, их расставанье было не столь горьким, как для многих других детей в её положении: отец теперь жил всего лишь на другом конце района, и требовалось не более пятнадцати минут, чтобы перейти из одного дома в другой. Появившийся в квартире отчим не проявлял к ней враждебности, стремясь наладить сколько-нибудь миролюбивые отношения; по сути, Кирста никогда не видела от него зла, и держалась по мере возможности вежливо и равнодушно. По вечерам она часто ходила к отцу, несмотря на недовольство матери, что дочь не принимает новый уклад семьи – но с этим мать уже ничего не могла поделать.

В десять лет она отдала Кирсту в пансионат с усиленным изучением светлоэльфийского языка, который является международным и по сей день. В то время дети поднявшегося и разбогатевшего “среднего класса” уже не были редкостью в подобного рода заведениях, предназначавшихся ранее только для аристократической прослойки, однако сама Кирста расстроилась: ведь зачисление означало, что с отцом она сможет видеться только в каникулы. В остальном же это было шило на мыло: если матери часто не хватало сдержанности, то местные педагоги с воспитателями были холодны и своенравны, вынуждая учеников угодничать и соблюдать полное повиновение. Впрочем, видимо, природные склонности Кирста унаследовала от отца, так как отличница и примерная воспитанница, шесть лет она прожила тихо, как мышка. Она запомнила далёкие, сокрытые кустарником дальние аллеи парка, где можно было отдохнуть от чужого внимания, и утреннюю тишину библиотеки по выходным, куда она уходила, чтобы спокойно складывать бумажных зверей из уже появившейся в магазинах красивой, цветной бумаги, которую предварительно раскрашивала собственно придуманными чернильными узорами.

Учителя всегда характеризовали Кирсту как сообразительного, кроткого, очень послушного ребёнка с приятной внешностью – разве что чересчур молчаливого. Впрочем, быть может, не стоит столь безоговорочно верить их впечатлениям: кто ещё помнит себя ребёнком, знает, с каким искусством ученики дурят головы преподавателям, выдают ложное за действительное и просто говорят далеко не всё – как раз то самое сокровенное, что и определяет характер. Сверстники бы описали Кирсту как нелюдимую, спокойную дроу, но при том весьма высокомерную, брезгующую помощью и взаимовыручкой, но чей острый ум позволял ей выживать в строгих условиях пансионата практически в одиночку. Даже более: он и был причиной её чрезмерной гордости. Через год, будто назло всем, она взяла под крыло забитую, неопрятную, глупую девчонку, с которой никто не хотел общаться – и тогда Кирсту окончательно записали в “задавалы”. Расправа стала лишь вопросом времени. Через слухи, через неведомые пути узнали, что у неё нет отца, узнали её любимые вещи и то, что было дорого её сердцу – и уж тогда-то отплатили сполна, раз и навсегда поставив на место; впрочем, они не были жестокими: знали разницу между терроризирующей насмешкой и настоящим издевательством, и никто из взрослых не заметил их маленькой справедливой мести.

Сама Кирста уже не помнила, почему сошлась с Лирой, как звали ту девочку-изгоя. Возможно, ей показалось нечто родственное в её застенчивости и простодушии, которые Кирсте было так трудно отыскать в других детях; а может, она действительно пошла на поводу у самолюбивого милосердия, ожидая стать снисходительной покровительницей и так никому не нужного, забитого существа; а может, ей и правда хотелось досадить коллективу, в котором она так ни с кем и не сошлась и в который её запихнули против её воли, согласия и какого-либо желания. Во всяком случае, Лира оказалась пустышкой. Скуповатой, скрытной, безликой душой, которую Кирста так и не смогла никогда разгадать. Лира всегда бегала за Кирстой хвостом, точно тень, никогда ничего не знала, ничем не интересовалась, слабо училась и почти ничего про себя на рассказывала. Выражений лица у неё было только два: отсутствующе-тупое, глядя на которое невозможно было угадать, шевелится ли в этой голове хоть какая-то оригинальная мысль, и виновато-хихикающее. Кирста до одури боялась в эти годы показывать матери табель с оценками, несмотря на то что по успеваемости она всегда находилась в первой десятке: стоило родительнице посчитать, что четвёрок в этот раз слишком много, и Кирста, помимо выговоров, лишалась сладкого на весь следующий триместр, а ведь в пансионате сладкого совсем не давали. От отца (который считал такие наказания чрезмерными) протащить что-либо было невозможно по той простой причине, что все вещи Кирсты перед отъездом тщательно проверялись, но Лира никогда не делилась нею своими конфетами, и, как Кирсте казалось, даже усердно их прятала. Это была странная, тёмная, пустая душа.

А когда Кирста оглянулась, всё было уже кончено; она была наедине с тридцатью враждебно настроенными подростками, жаждущими воспользоваться любой её слабостью, чтобы ударить побольнее. Раскол зашёл слишком далеко и ни одна из сторон уже не могла возродить в душе те тёплые, безоблачные чувства, которые лежат в основе взаимного уважения и дружбы. Но кто знает, быть может, и без Лиры в конце концов всё закончилось бы ровно так же? Мать часто называла свою дочь ненормальной: “Беда мне с тобой… Всё у тебя не как у других дроу!”.

Сложно описать то чувство Кирсты, когда она была вынуждена влачить своё существование с теми, к кому питала неприязнь. Это тоска, это злость, это жгучее унижение и одновременно омерзение к самой себе. Незримая, пропитывающая воздух неприязнь. Что можно ей противопоставить? Побои являются вещественным доказательством. Вымогание денег заметят родители. Пресечь возможно любые физические унижения, но как работать с такой тонкой и неуловимой материей, как человеческие взаимоотношения? Самое ужасное для жертвы заключается в том, что на подобного рода давление очень трудно пожаловаться. Со стороны всё выглядит гладко, и она даже не может утверждать, что её как-либо притесняют. Однако насмешка, презрение, неприязнь и скрывающееся за ними отторжение буквально ощущаются кожей; в конце концов, чтобы ранить, совсем необязательно заносить нож, и слова могут причинять боль не меньшую, чем физическое воздействие.

Привыкнув проводить время по большей части в одиночестве (когда удавалось улизнуть от Лиры), Кирста много читала, занималась бегом, писала письма отцу, каждый день с замиранием сердца заглядывая в почтовый ящик, хоть они и приходили не чаще, чем раз в месяц. Ей казалось, что они с отцом видятся совсем редко и мать, как могла, старалась мешать встречам в каникулы, с каждым годом всё более укрепляясь в мысли, что “бывший крадёт у неё дочь”. Отчиму было всё равно. Иногда Кирсте казалось, что её специально отправили в пансионат, чтобы она не мешала их новой любви – но только почему тогда её ревнуют, буквально приковывая к дому? Впрочем, это не обсуждалось. Она должна была быть благодарна матери за всю её заботу и усилия, потраченные на неё, Кирсту – и точка.






Установите
приложение, чтобы
продолжить читать
эту книгу
254 000 книг 
и 49 000 аудиокниг