Так она это сказала, что Люб на миг позабыл, с кем говорит да где находится. Будто сама жизнь нашептала ему свой секрет. Тут же пред его взором предстали все поделки из мастерской – не бездвижные, а скачущие, ползающие, порхающие. Да за таких любой последней рубахой с резчиком расплатится! И всё же не сребро и злато Люба больше всего прельщали, а то, что мастерство его наконец стало бы совершенным.

Только собрался он Ведьму расспросить, как же так слушать научиться, как вдруг пошёл по верхам сосен ветер. Да такой, что показалось, будто несёт он с собой неутешный плач. Плач повторялся стократно, словно не в лесу Люб стоит, а на погосте. На плечо Ведьме упала чёрная ворона, скатилась на землю по травяному платью.

– Срубили! – каркнула птица.

– Нет-нет! – беспокойно запричитала Ведьма.

– Срубили матушку-сосну и в деревню тащат!

– Ах вы, окаянные, – Ведьма забубнила, принялась срывать веточки черники и дрожащими пальцами вплетать их в волосы, – неужто трудно попросить…

Она резко смолкла, взглянула на Люба и схватила его за руку с пугающей силой.

– А ну, пошли! Пошли за мной, посмотришь, что твои сородичи наделали, да передашь им лесной наказ – впредь к нам не соваться!

Как добежали, Люб и не понял. Только знай мелькали перед носом еловые лапы да кусты колючие, густые. Сколько раз казалось: вот сейчас ветка глаза выхлестнет, в овраг глубокий провалится, но обошлось. Будто Ведьма, схватив его за руку, любую беду отводила. Наконец примчались они на поляну. Застыли оба.

Пень стоял огромный, неохватный, свежесрубленный. Да только не сок и не смола на нём, а алая кровь. Текла и текла, никак не могла успокоиться… Уж и по поляне рекой растеклась и дальше за деревья устремилась.

Нестерпимые боль и горе, словно душный чёрный дым, напитали воздух вокруг. Люб, наверное, и не должен был вот так ощутить-пережить, но то ли столь велика была беда, то ли сильна хватка Ведьмы, что каждый вдох отзывался тоской в сердце.

– Что же это? – Любу показалось, что все слова от увиденного позабыл, ан нет. Нашлись. – Разве так бывает?

– А ты послушай дерево, послушай хорошо, и сам себе ответишь, – скорбно сказала Ведьма и притронулась кончиками пальцев к кровящему пню. – Матушка-сосна за всеми соснами в лесу присматривала, каждому молоденькому деревцу рассказывала, как иголки растить, какого цвета кору выбирать, в какой узор корни складывать. Зачем твои сородичи её срубили? Забыли, что не одни они живые в этом мире? Иди, напомни им.

Ведьма махнула рукой туда, куда устремился от пня кровавый ручей. Люб не посмел ослушаться, побрёл по течению через скорбно молчавший лес. Вышел он прямо в деревню, к тому месту, где молодые начали строить избу. Кровавый ручей забрался прямо под чистые золотистые брёвна и лился, лился, впитываясь в землю, в свежую древесину. Люб зачарованно смотрел, пока сруб не стал весь кроваво-красным.

* * *

Чем темнее делалось в лесу, тем громче становился гул. Скрипели под напором ветра стволы деревьев, листья звенели так, будто были не листьями вовсе, но лезвиями ножей. Ведьма, хоть и была здесь своей, и то побоялась из землянки высовываться. Только вышла набрать воды в ручье и тут же юркнула обратно в дом.

А ночью древесный гул превратился в слова.

– Наказать!

– Отомстить!

– Проучить!

Ворона тоже не могла уснуть, нет-нет да и высунет голову из-под крыла, уставится блестящим глазом в мутное окошко.

– Милушка-голубушка, слетай, разузнай, – попросила Ведьма тоненьким голосом.

– Одеялом укройся. Не тронут, – посоветовала ворона и прыгнула за окно в чёрную колкую ночь.

Вернулась она быстро, взъерошенная, с мокрыми перьями, пахнущими чужой злобой.

– Мстить будут, – сообщила она. – Конец дураку.

– Ну и поделом, так ему и надо, – ответила Ведьма и попробовала рассмеяться на обычный свой манер, да только ничегошеньки не вышло.

Шевелилось, скреблось внутри то немногое человеческое, что осталось в ней. Помнились ещё давние времена, когда тело было сложено из плоти и крови, когда заходилось сердце от страха перед таинственным, неведомым, скрытым под сенью леса, и была Ведьма такой хрупкой и такой смертной.

– Предупредить бы надо…

– Предупредить? – переспросила ворона.

– Наверное… Да точно! Надо! Они дураки, но ты-то у меня умница! Покаркай уж так, чтобы хоть словечко разобрали!

Ворона тяжело поднялась над деревьями. Ночь не была её временем, хотелось спать и чувствовать каждым пёрышком тепло уютной Ведьминой землянки. Но она летела на запах дыма, коров, скошенной травы.

Несмотря на поздний час, в одной избе светились окна. Ворона села на незакрытую ставню, свесила голову. В избе сидела невеста Бажена, окружённая матушкой и батюшкой, держалась за голову, а перед ними расхаживал Дубыня. Ворона стукнула клювом в стекло – все повернулись, кроме горе-жениха.

– Беда будет! – каркнула изо всех сил.

Поняли её деревенские или нет – неясно, только Бажена голову в плечи вжала, а мать кинулась обнимать дочь.

– Беги! Беда будет! – прокаркала ворона снова.

Тут Дубыня подскочил к окну, распахнул его да смахнул вестницу со ставни.

– Пшла, проклятая! Пшла отсюда!

Вот и пожелай людям добро сделать!

* * *

Ведьма сидела на берегу ручья, поджав колени, и пыталась рассмотреть в воде завтрашний день. Вода бежала и показывала раз за разом страшные картинки. Ведьма хлопала по мутной глади ладонью, картинка менялась, но оставалась страшной. Ой, не услышал Дубыня предостережения, не услышал…

А потом вода блеснула медью, будто ещё одно предсказание собралась показать, но нет. Смотрит Ведьма – в ручье лишь отражение того, кто неслышно на берег вышел и встал рядом. Деревенский резчик.

– Здравствуй, Ведьма, – сказал учтиво, в пояс поклонился. – Не гневись, что снова без спросу явился, но как спросить – не ведаю.

– Что ты в речке видишь?

– Себя вижу, тебя… – резчик замолчал, свёл вместе рыжие брови, глянул сначала в воду, потом на Ведьму. – Чудно́! Вижу, будто шкатулку мою к сердцу прижимаешь, а ведь нет её здесь. Снова лесные чары?

– Смотришь просто хорошо, – ответила Ведьма, ощущая довольство. Не все, видать, деревенские дураки да Дубыни.

– Хорошо, да не слишком. Я ведь потому и пришёл снова, что хочется мне лес, как ты, видеть, как ты, чувствовать. Давеча, когда у пня стояли, я почти ощутил, почти узрел… Но знаю, что и толики лесных тайн не коснулся. А ведь кабы могли все в деревне – да хоть один из нас! – лес целиком познать, никогда бы не учинили такого страшного.

Вот так дела… Ведьма засмеялась, сначала тихонько, а потом начала хохотать так, что хлынули слёзы из глаз, повалилась спиной на мягкий мох. Учиться к ней пришёл! Сколько себя помнила, весь лес её опекал, заботился, лесовички дули на ссаженные до крови коленки, деревья обучали премудрости, ворона и та советы давала.

– Как же я тебя научу? – спросила Ведьма.

– А ты покажи да расскажи, как всё в лесу устроено, что вас, духов, радует, а что – гневает. Как ты жизнь во всём чувствуешь и в недвижное её вдыхаешь. Всё поведай! Стану я самым внимательным, самым прилежным твоим учеником.

Говорил рыжий резчик, и с каждым словом глаза его синие так разгорались, словно в них полный ушат солнечного света плеснули. Залюбовалась им Ведьма, захотелось ей продлить вдохновенную озарённость на его лице.

– Ну давай покажу! – воскликнула Ведьма и взвилась. Взяла резчика за руки, прижала его ладони к своим щекам: – Вот я. Ведьма. Я была человеком, помогала другим, травами лечила, а теперь стала духом. Радует меня, когда люди приходят да по вежливости, по обычаю с лесом обращаются. А печалит, когда зверь дикий в капкан попадает, когда дурак какой лесу вредит, когда дождь идёт пять дней кряду, когда хочется сладкую ягоду съесть, а на язык недозрелая кислая попадается…

Ведьма вдруг замолчала, положила ладони на щёки резчику:

– А ты кто?

Он застыл под её ладонями, точно и сам был из дерева вырезанный. Вроде бы и отшатнуться, да не смеет. Постоял с мгновение, а потом будто духу набрался, тряхнул густой медью волос да глянул прямо Ведьме в глаза, окатил синевой.

– А я Люб, резчик. Не стану из скромности душой кривить – мастерство моё велико. В том для меня и радость, и огорчение: непомерно моё умение для деревни, где некогда людям безделушками любоваться. И деревья им слушать тоже некогда. Только одна живая душа меня понимает – сестрица любимая. Может, и ты ещё понять сумеешь?

Ведьма взяла Люба под руку, прижалась к плечу. Резчик всё ещё пах той обугленной липой, из которой сделал её шкатулку.

– А деревьям очень нравится, когда их слушают. И ты им нравишься, знал? Они просились с тобой поговорить, – соврала зачем-то Ведьма. – Я тебя научу. Научу слушать лучше.

– Спасибо тебе, не пожалеешь, что в ученики взяла. – Люб легонько отстранился от неё и сунул руку в свою котомку, достал что-то округлое, завёрнутое в льняную тряпицу. – Вот, не с пустом я к тебе пришёл, а с подарком. Может, по сердцу тебе придётся деревенское угощение.

Люб приподнял край тряпицы – пахнуло сдобой. Ведьма прищурилась. Со зла предложил или по незнанию? Вряд ли навредить ей хотел, зачем…

– Вот тебе первый мой урок. Нельзя нам, лесным, человеческую пищу есть. Понял?

– Прости, Ведьма, не гневись, по незнанию предложил. Отчего же нельзя?

Собралась она было объяснять, даже рот открыла, но зашуршало в ветвях, завыло, обвиваясь вокруг стволов то, что увидеть глазом нельзя. Ведьма схватила Люба за руку:

– Побежали! Побежали! Ух, кого покажу!

Они понеслись тайными тропами за воющим, рычащим, стонущим на все лады. Еле успевали отпрыгнуть с пути трепещущие осинки, возмущённо чирикали пташки на качавшихся ветвях, бранились белки на Ведьму, которой вечно на месте не сидится. Наконец остановилась она под куполом корабельных сосен, обнявшихся над обрывом.

– Видишь? – спросила она у резчика, показывая сразу во все направления, где посвистывало, повизгивало и шуршало.

Люб принялся вертеть головой то вправо, то влево, силился разглядеть, даже рот приоткрывал, будто вот-вот скажет, что разгадал Ведьмину загадку. Но лгать не стал, нахмурился только, недовольный собой.

– Не вижу.

Ну вот и как его такого научить?

– Это Вой-Ветер. Он просит называть его Пой-Ветер, но если так его окликнуть, то начнёт петь, а этого, представь себе, никто не желает. Очень ему музыка по сердцу. И так и сяк старается петь слаще соловья, да выходит только вой.

Вытянул Люб руку вперёд, пальцами шевельнул – точь-в-точь хороший хозяин пса дворового приласкал. ВойВетер откликнулся, взъерошил медные пряди волос. Люб улыбнулся довольно, на Ведьму глянул, точно похвалы ждал.

– Это тебе не собака, – укоризненно сказала она. – Хочешь подружиться с ним – придумай чего получше. Вот что! Коли сможешь помочь Вой-Ветру, докажешь, что не зря я согласилась тебя в учение взять.

Резчик нахмурил брови, видать, крепко задумался. ВойВетру такие угрюмцы всегда были не по нраву, и он тут же усвистел куда подальше. Ведьма схватила Люба за рукав и помчалась во всю прыть за Ветром. Хоть петь он не умел, но всегда пытался, да пытался там, где самое веселье!

Люб что-то силился спросить, но только откроет рот – сбивает дыхание встречным воздухом. Да всё падает, падает как нарочно, ну да ничего, о мох спружинит, вспрыгнет и дальше бежать.

Когда остановились они посередь березняка, покрывавшего широкий взгорок, Ведьма только и могла, что хохотать. Люб таращил глаза, борода и волосы – всё в веточках, листочках, посреди кудрей даже стебель с земляничкой запутался.

– Ой да ты… Что же ты… – только и могла выдавить из себя Ведьма. – А потом посерьёзнела, огладила резчика по голове, разом смахнув весь беспорядок: – Это ничего, со мной тоже так было. Давно-давно.

И только замолкла она, как грянул, дождавшись наконец тишины, птичий хор. Слышали и в деревне соловьёв, но не таких. Звуки рождались не только в птичьих горлышках, будто созданных из хрусталя – вытекали из каждого пера, пронзали воздух.

«Смотри, смотри хорошо!» – как можно сильнее подумала Ведьма, и ей показалось, что Люб услышал.

Чем громче, слаще, гуще пели соловушки, тем меньше звук походил на звук. Уж и цвет поменялся, стволы деревьев стали серебриться, листья блестеть, точно изумруды, а сами соловьи, всегда серые да незаметные, горели на ветвях сгустками огня. На нёбе вдруг почудился привкус берёзового сока, мартовского, холодного, но уже кричащего о пробуждении, и запах, запах какой…

Ведьма бы, может, до утра не ушла, но вдруг резко и противно, разрушая чудо, каркнула в ухо ворона:

– Солнце скоро зайдёт!

Пришлось бежать, чтобы Люб успел до ночи ещё и в землянке погостить.

– А зверьё да птицы не все разговаривают, это ты правильно задумался, – тараторила она по пути, стараясь быстротой речи ускорить бег, – тут никогда не знаешь, кто вдруг заговорит, а кто умолкнет.

С последним словом она захлопнула дверь скромной своей домушки и сказала:

– А чего нам спешить? Оставайся-ка со мной до рассвета.

Повернулась – не радуется резчик, и азарт в глазах потух.

– Нельзя мне, – говорит, – сестрица волноваться будет, ещё решит сама за мной в лес пойти. И так я задержался.

– Ворону ставней не зашибёт, коли та с вестью появится? – прищурилась Ведьма.

Люб улыбнулся тепло, про другую улыбнулся, но и Ведьме повадно стало:

– Она и комара-то прихлопнуть не может.

На том и порешили. Опять пришлось вороне отправиться в деревню, предупредить резчикову сестру, что братец задерживается. А Люб принялся по Ведьминой избе бродить да в каждый угол заглядывать. Всему дивился, про каждую соринку расспрашивал, а потом присел на лавку и покачал головой:

– Дивно у вас всё в лесу, я и знать не знал. Столько чудес, столько неведомого да непознанного…

Вроде похвалу говорит, а сам сидит, и лица на нём нет, будто о горе каком ей поведал.

– Что ж это такое, чудеса тебя опечалили? – удивилась Ведьма.

– Не чудеса, а то, что их видимо-невидимо. Никакой жизни не хватит, чтобы каждое узреть, про каждое выслушать.

Вот уж правда. Что человеческий век? Песчинка. Конечно, мухе или мышке он покажется вечностью, но Ведьма-то – часть леса, и жить будет столько, сколько живёт лес. Много у неё братьев да сестёр, что до последнего дня пойдут с ней рука об руку, но ведь ни один из них так не удивляется, так к ней не тянется – точно к старшей да мудрой, всем она непутёвая дочка, а Любу оказалась кем-то совсем другим.

– Что же я, гостя не попотчевала…

Она медленно разлила настоянную на цветах росу по берестяным кружкам, при этом неотрывно глядя на шкатулку. Один кусочек – это ведь не всё сердце? Даст резчику немного совсем… Сколько лет это ему подарит? Десять, двадцать? А Ведьме тот кусочек – ерунда, сердце же у неё такое большое!

– Угощайся.

Она выставила перед Любом росу и огромное блюдо с крошечным кусочком, источавшим медовый свет. Резчик отведал росу, поблагодарил хозяйку; видит, ждёт она, чтоб и второе угощение принял. Долго смотрел он на кусочек сердца, будто так и сяк примерялся, но потом отважился и откусил. Крошечку совсем, на один зубок.

На лице Люба румянец стал свежее, в глазах бойкие огоньки разожглись, даже плечи будто шире стали. Оглядел он себя, подивился:

– Что же это? Что за угощение такое?

– Такое, что утолит твою печаль. Не кручинься, теперь успеешь всё, что задумал.

Люб благодарно голову склонил, но доедать Ведьмин дар не стал. Не одолеть разом, говорит, больно уж сытно. Оно и понятно, разве вместишь в себя одним махом столько новых лет?

До самых сумерек они за столом сидели. Ведьма всё про лес говорила, а потом заметила, что Люб на неё и не смотрит вовсе. Рассердилась было, решила, что совсем ему не интересно. Приподнялась над столом, смотрит: ученик её, оказывается, край лавки резьбой покрывает.