Ведьмино ученье

Ольга Цветкова, Марина Вернон

Как попросить что-то, если сказать не можешь? И показать нельзя, потому что видеть тебя не должны. Остаётся одно – навеять сон.

Тем утром деревенские на весь лес голосили свадебные песни, будто духи глухие или глупые совсем. А Ведьма сразу догадалась, как только увидела, что юноша с девушкой первыми вошли под сень деревьев – готовится свадьба. А где свадьба, там и изба молодым, а где изба, там брёвна. Вот и пришли просить, в ножки кланяться. Хорошо, хорошо, добрая та семья будет, в которой лесные законы уважают.

Духи всегда за деревенских радуются, соседи всё ж. Пока солнце стояло высоко, приманили гостей и на грибную поляну, где шляпки боровичков точно палые осиновые листья, и до черничника незаметно довели. Все довольны остались, всем весело. Когда же начало темнеть, духи пошли по лесу вызнавать, какие деревья больше их не слышат. Если старая ель или сосна не ответит, значит, не живёт в ней уже душа и вреда никакого не будет, ежели её срубят.

Пока Ведьма ходила средь деревьев и обращалась к каждому, прижимая ухо к коре: «Здесь ты, сестрица?», так и тянуло её к обугленной молнией липе на краю леса. Ох, знала, знала Ведьма, что попросить у деревенских в обмен на помощь, давно мечтала о таком подарке! С тех пор как задумала собственное сердце вытащить из груди и положить в шкатулку… И до сих пор она терпеливо ждала.

Над головой Ведьмы захлопали крылья, большая ворона с блестящими перьями ловко села ей на плечо. Открыла клюв, и из него донеслось скрипящее:

– Нашла.

– Пойдём-пойдём, – пропела Ведьма.

Сосна, к которой привела ворона, выглядела молоденькой и полной сил. Не верилось, что души в ней нет. Ведьма приложила ухо к шершавой коре, ярко пахнущей смолой.

– Здесь ты, сестрица?

Ничто не отозвалось, не зазвенело в ответ. Даже ветер стих, как нарочно, ни хвоинки не шелохнулось. Грустно это – когда живое остаётся без души. И знала Ведьма, что должна печалиться, но не могла. Сквозь жгущий нутро стыд она ощущала радость, с которой плела венок из гибких веток можжевельника, когда обвивала его вокруг соснового ствола.

Напевая, Ведьма вернулась в свою просторную землянку на берегу ручья и улеглась на подстилку из сухих листьев. Даже закрыв глаза, она тянула и тянула нехитрый мотив, а уж когда увидела нужный сон, и вовсе рассмеялась.

Вот так всё и началось.

* * *

– А тебе, Люб, чего нынче приснилось?

Вот уж с кем не хотел он своими грёзами делиться, так это с сестриной подругой Цветавой. Примчалась чуть свет, едва только сны успели с деревенских крыш вспорхнуть да в лес к духам вернуться.

– Что снилось, говоришь? А что нужно трещотку вырезать из твоих косточек!

Люб вообще-то не сильно деревенских жаловал, но Цветаву особо не любил. Куда ей до его сестры? Злата и правда во всём золотце – и свет его, и радость, и жизнь. Всех она, доброе сердечко, привечает. Ей всё одно: что медведь, что первая деревенская сплетница.

– Да ну тебя! Эй, Златка, снова братец твой злословит. Пойду я, а то матушка опять скажет, что бездельничаю.

Злата только головой покачала.

– Что же ты, Люб? – заговорила, как только подружка ступила за порог. – Нравишься ведь ей, зачем обижаешь?

Вроде и укорила, но всё у сестрицы по-доброму выходит, будто совсем в ней зла никакого не таится. Да это любой скажет, едва её увидит: лицом белая, нежная, будто из самой доброты соткана; волосы рыжие, как и у Люба, да только у него – тёмная медь, а в её косах солнце ясное заблудилось; глаза – летнее небо да васильки. Вот такая сестра у него.

Как тут других людей любить, если ни одного и рядом с ней не поставишь? Пусть уж она любит. И за себя, и за него. Сердце у неё особенное, и не только большое да отзывчивое, оно и стучало причудливо: не простое тук-тук, тук-тук, а часто так: тук-тук-тук и замолчит, а потом снова тук-тук-тук. Когда она родилась, говорили даже, что не проживёт долго, но вот уж осенью шестнадцать годков сравняется.

А сон Любу приснился затейливый. Обычно лесные духи просили всякую безделицу: кто скалку, кто поясок, кто венок, сплетённый первой деревенской красавицей. И людям не в тягость, и духам на потеху. А Любу приснилась дивная шкатулка: вроде и простая – ни самоцветов, ни злата-серебра, а узор по дереву такой искусный, что у птичек каждое пёрышко различишь, а листья столь тонкой резьбы, разве что от дыхания не вздрагивают.

Люб был знатным резчиком, ни в деревне равных ему не было, ни окрест. Жаль только, не до красоты было деревенским: им бы стол крепкий да наличники ладные, разве что выменяют у резчика петушка или лисичку ребятишкам на забаву. Вот и полнился дом брата и сестры никому не нужными деревянными чудесами. А теперь этот сон… Люб ничуть не дрогнул от красоты шкатулки, знал, что ему по силам такую вырезать, а то и краше! Одно только тревожило: во сне ему привиделось ещё и дерево, из которого шкатулку следует смастерить – обугленная липа на краю леса. На самой границе владений духов… То ли лесная, то ли своя, деревенская. Но уж точно неживая, за такую не спросят. Только вот и работать с порченой древесиной – мастерство зазря переводить.

И всё же Люб доверился сну, отправился к лесу, где липа стояла. Нашёл её, приложил ладони к стволу – лишь руки замарал, все в саже теперь будут. Ну и что с такой делать? Обошёл так и сяк, на ветви глянул – скрюченные, изломанные, ни единого листочка. А потом ковырнул ножиком наудачу…

Внутри, под чёрной корой, под увечной древесиной – живая, тёплая сердцевина.

Может, оттого у Люба выходили дивные резные поделки, что он не старался дерево укротить, под свои желания подладить, а будто бы спрашивал: кем тебе быть угодно? Ощупает кончиками пальцев полено или даже ветку какую – вот тут хвостик просится, здесь стебелёк на волю рвётся, только выпустить надо. Так и шкатулка рождалась. Будто сама подставляла под лезвие спрятанные в куске липы бока. Пока не закончил, не выходил из мастерской, а после выставил готовую шкатулку на стол – как раз к сроку поспел.

Злата только ахнула:

– Никогда такой красоты не видала… Докоснуться страшно!

– А ты не страшись, – ухмыльнулся Люб, – потрогай, открой, если желаешь.

– Ой и не знаю!

Злата засмеялась, хитро глянула на брата, будто испрашивала разрешения на какую шалость, а потом всё же заглянула внутрь.

– Пусто… – выдохнула разочарованно.

– А ты что думала?

– Не знаю, будто не хватает чего…

– Так положи!

Люб улыбнулся сестре, больно уж ему нравилось Злату баловать. То безделицей, то добрым словом, то, как сейчас, дозволением. Всегда она так светилась, так радовалась, что и у самого на душе хорошо становилось.

– Правда? Можно? Спасибо тебе, братец!

Люб так и не посмотрел, что сестрица припрятала в шкатулку – Злата обернула подарок белым полотенцем с вышитыми её рукой незабудками, он и разворачивать не стал. Наверняка там бусики из рябины или нарядная лента.

Едва ли не всей деревней вышли в лес, чтобы дары лесным духам принести. Во главе шли жених с невестою: Дубыня с Баженой. Вроде и довольны люди – свадьба, чай, положено гудеть да веселиться, но всё же с осторожностью на Дубыню поглядывали. Не свой он, чужак. Приехал как-то с ярмаркой, увидал Бажену да так здесь и остался. И всё бы ничего, но про духов лесных и слышать не желал. Еле его невеста уговорила в лесу не злословить да сходить подарки отнести.

Не поверил он даже, когда стали деревенские бродить по лесу да находить деревья, опоясанные венками из тонких веток – знак от духов, что можно рубить. На оставшемся от поваленной сосны пне вдруг рот раззявился, и кто-то прямо из пня чихнул! Так дурень Дубыня в тот момент как раз отвернулся, пожелал соседу не болеть, да на тот самый пень и уселся. Ничего, жизнь рядом с волшебным лесом его ещё научит…

– И всё? Да этого и на сарай не хватит! – возмутился Дубыня, увидав сколько деревьев позволили взять духи. – Ещё рубить надобно.

– Коли мало будет, – отвечал староста, – снова сходим, духам в ножки поклонимся, подарки принесём, а потом уж и рубить.

Дубыня только рукой махнул, мол, что с вас, дурачья суеверного взять. А остальные усмехнулись: что взять с чужака, ничего в обычаях не смыслящего.

Только вот брёвен-то и правда не хватило…

* * *

С тех пор как сны отправились в деревню, Ведьма сидела в своей землянке. Прилетела ворона, позвала смотреть, как разливается рассвет, – не пошла Ведьма. Проскользнули под дверь мышки, позвали красить шляпки боровиков рыжим – не пошла Ведьма. Прямо как раньше, в первые дни после того, как вернули духи её украденное сердце, боялась она отвести от него глаз. Что, если опять похитит его удалой, но бесчестный парень? Окажется в друных руках. Ох, как больно, как больно было в груди, лишь вспомнит, уже плакать хочется.

Только единожды отвернулась Ведьма от своего сердца, лежавшего на белой вышитой скатёрке, когда получила деревенский подарок – шкатулку из липы, обожжённой молнией. Хороша оказалась шкатулка, вся в листиках да веточках, сквозняк пролетал – они шевелились. Вернее, стали шевелиться после того, как Ведьма их огладила.

– А внутри? – каркнула ворона.

– Не посмотрела, что ли, любопытная? – довольно засмеялась Ведьма.

Теперь только она одна могла эту шкатулку открыть, ни ворона, ни дух, ни человек! Даже если сбросят со скалы, даже если топором посечь возьмутся!

Ведьма нетерпеливо откинула крышку, вытрясла на стол что-то маленькое, освободив деревянное нутро, и бережно, точно несла воду умирающему от жажды, положила сердце в шкатулку. Закрыла, щёлкнула резным замочком. Так легко, так радостно на душе стало! Она принялась пританцовывать да напевать: «Ай да я, ай да я! Ай да ум-ни-ца!» – а ворона каркала, следуя простенькому мотиву.

Нарадовавшись досыта, присела Ведьма за стол и стала любоваться шкатулкой.

– А ну, открой! – говорила она вороне.

– Не могу! – каждый раз отвечала та, и Ведьма принималась хохотать.

Вдоволь наигравшись, обратила взор на вещицу, что вывалилась из шкатулки на стол. Ай, молодец резчик, не просто заказ выполнил, а ещё и от себя, от души игрушку-безделицу добавил.

– Э, смотри-ка, родственница твоя! – подначила Ведьма ворону.

Та обиженно отвернулась, какая ей родственница трясогузка? Да ещё и деревянная!

– А так если? – сощурилась Ведьма, нежно погладила птичку, поцеловала крошечную пернатую спинку. Игрушка вдруг хлопнула крыльями, завертела головкой.

– Ишь какая, – заинтересовалась ворона.

Птичка оказалась такой шустрой, что, не успела Ведьма и моргнуть, пропрыгала весь стол и вылетела в окно – поминай как звали!

Жалко, конечно, ну что уж, как пришло, так и ушло. Зато истинный дар – чудесная шкатулка – вечно будет оберегать Ведьмино сердце.

* * *

Свою работу Люб завсегда бы признал, да и как иначе? Кажется, уж сколько он всего вырезал, а каждый деревянный кузнечик, каждая ягодка, что сделал сестре на забаву, – всё на памяти. Вот и тут смотрит Люб, а на лавочке под окном трясогузка сидит. Точно живая, но ему-то ведомо, как каждое пёрышко из ольхи уложено в трепетных крыльях. А ещё ему было ведомо, что нечего этой птичке на лавке делать – с весны она ютилась в мастерской на жёрдочке.

Только Люб к трясогузке подался, чтоб на место отнести, а та как вспорхнёт! Прыг в сторону, а потом на стол, а со стола – на печь. Что же это? Люб аж глазам не поверил, может, правда, чего попутал, и всамделишная птица в окно влетела? Кинулся в мастерскую – пустует место на жёрдочке. Да и то правда, разве ж живые трясогузки такими бывают? Серенькие они. А эта, как есть, в древесных узорах!

Тут пташка к порогу подлетела и на Люба оглядывается, будто играет с ним или зовёт куда. И точно: прыг, прыг – и за дверь в сени. Люб за ней. Попытался изловить, а она на крыльцо упорхнула. Куда уж ему с птицей, да ещё такой чудной, в прыти тягаться? И всё же пошёл следом, любопытство верх взяло.

Как поняла птаха, что идут за ней, полетела прямиком по деревенской улице мимо соседних дворов, мимо колодца, мимо едва начатой избы Бажены с Дубыней, а потом через изгородь – в лес. Тут Люб уж и не удивился, откуда ещё дивной вещице взяться, ежели не из леса. Только вот как его поделка в лесу оказалась?

Пока шёл лесными тропками, только о том и думал и вдруг догадался: не иначе сестрица в шкатулку подложила! Ох, Злата, куда же твоя шалость заведёт?

А завела она его в самую чащу. Люб испугался было, что сам обратно не выйдет, да услышал, что ручей за деревьями журчит, плещет. Пойдёшь по течению – как раз до деревни и доберёшься.

Берег здесь крутой был, золотистыми шариками купальниц усыпанный, а сам ручей – широкий, хрустальный, засмотришься. Люб и засмотрелся. Тут вдруг позади скрипнуло что-то, точно несмазанные петли двери. Да только какая же в лесу дверь? Оглянулся – и правда, у самого берега землянка неприметная стоит и дверца приоткрыта. Приглашает, что ли? Ну Люб и вошёл. На окошке прыгала деревянная трясогузка, поглядывала блестящими глазами, а на столе – шкатулка его работы. Люб протянул руку – пташка скакнула на указательный палец, пискнула. Сзади кто-то ахнул, что-то уронил. Люб обернулся – заметил только уплывающие за порог волны волос.

– Кто ты? – позвал и тоже прочь из землянки кинулся.

– Я Ведьма, – услышал он, причём «я» услышал из-за куста калины, а «ведьма» прозвучало уже с ветки старой ели.

Люб бы удивился, да в чаще чего только не бывает. И уж точно не живут здесь простые люди, стало быть – лесная перед ним.

– Значит, это для тебя я шкатулку вырезал?

– И птичку! – ответили с ёлки и засмеялись. – Ой, красиво, ой, хорошо!

Хоть Люб и не сам подарок выбрал, а всё равно сердцу мастера приятно сделалось. Захотелось увидеть, кто же его хвалит, да и не по нраву ему с ёлками разговаривать. Задрал рыжую голову к зелёным макушкам и крикнул:

– Покажись!

– А вдруг влюбишься? Получится, что я украла твоё сердце. Нехорошо это, я знаю, у меня крали.

– Тогда ты мне и вернёшь, ежели чего, – усмехнулся Люб, а сам подумал, что ещё никто его сердца тронуть не сумел.

За елью заволновалась осока. Люб присмотрелся – вот диво, росла она травинками вниз. Потом в этой осоке разглядел босую ножку, белую-белую. Поднял глаза – стоит перед ним девушка: тонкое платье из травы охватывает её стан, а по плечам до самых пят текут две угольные реки волос. Собой хороша, нечего сказать, хоть и видывал в своей деревне красавиц, да с этой мало кто сравнится. Только вот глаза её чёрные, точно птичьи – пугливые, непоседливые. Хороша, да не влюбился Люб.

– Ну, здравствуй, Ведьма, – поклонился он лесной, – явился я. Скажешь теперь, зачем птичку за мной посылала? Может, не по нраву тебе пришлась моя работа?

Ведьма мелко затрясла головой, разрушая очарование, сжала ладонями щёки.

– Она сама так захотела. Ты ведь её создал, а я только лишь жизнь вдохнула.

Лесная присела на еловые корни, вновь становясь плавной, текучей. Кусты калины потянулись за Ведьмиными волосами, ласково их оглаживая и вплетая белые соцветия.

– Только лишь… – качнул головой Люб. – Да за такой дар любой мастер полжизни отдаст! Как уж я ни стараюсь, как дерево ни слушаю, чтобы самую его суть извлечь, а выходит всё хоть и подобное живому, да не живое. А ты говоришь…

– Плохо слушаешь! Слушай лучше! – Ведьма взвилась со своего места, подпрыгнула на аршин в воздух, приземлилась напротив Люба так близко, что кончики их носов на мгновение соприкоснулись. – Если кто хорошо научится слушать, то сможет оживлять неживое, потому что поймёт – на самом деле ничто не мертво.