Книга или автор
3,5
2 читателя оценили
173 печ. страниц
2019 год
18+

Прекрасное человеческое существо
Мария Прукс

© Мария Прукс, 2019

ISBN 978-5-0050-3389-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

01

Меня зовут Елизавета Биньямир, но вы можете звать меня просто Лиза.

Мне восемнадцать лет. Внешность у меня совершенно невыразительная. Сами убедитесь, посмотрев на меня: я очень худенькая, русые волосы слишком тонкие и прямые, серые глаза без поволоки, вздернутый нос пуговкой, а в чертах еще много остается от детского. Да, я не эффектная красотка… И до уродины мне еще далеко! Но, если мы окажемся в одной толпе, вы обязательно заметите меня. Нет-нет, дело вовсе не в том, как я выгляжу, – дело во всей мне, в том, кто я.

«Не такая, как все». Я – магнит для вашего внимания, именно то, что вы создали для себя. Мне больше нечего вам предложить.

Но даже у такой, как я, есть то самое замечательное и единственное, что позволено иметь человеку в наше время, и это – папочка.

На письменный стол ложился свет раннего утра.

Лиза выловила неплохую мысль и быстрым размашистым почерком оформила ее в одно предложение. Поставила точку. Перечитала про себя еще раз. И еще. Что ж, для первого, чернового, варианта вполне сойдет, не придется перекраивать потом сто раз. Только лишь, пожалуй, заменить сложные конструкции на простые, убрать пару наречий, да и вообще – поменьше рассуждений. Так менее подозрительно.

Задача минимум была выполнена. Лиза отложила карандаш и посмотрела туда, где занимался теплый и безмятежный день.

Мир красивым кусочком вписывался в квадрат ее окна, прямо над рабочими принадлежностями, – папочка специально выбрал и обустроил ей комнату с оконцем, за которым открывалась именно эта чудесная комбинация: широкая полоска неба, лужайка и царствующий на ней молодой дуб. Лиза обожала свой уголок. Любила наблюдать, как из года в год растет и меняется ее «настольная живая картинка», и каждый раз радовалась, когда неоспоримый любимец ее картинки баловал хозяйку тем или иным движением жизни. «Умереть не встать, как здорово!» – не раз и не два уже успела подумать в это утро Лиза. Когда сочинение надоедало, она то прислушивалась к таинственным перешептываниям сплоченных листочков, то любовалась виртуозными полетами воробьев над частоколом травинок. Подолгу глядела, как в просвете кроны синее небо обкладывают облака.

Девушка вздыхала по чему-то далекому. Мысли, витающие вначале над строчками сочинения, постепенно начали просачиваться в приоткрытую раму. А там…

Забываешь обо всем на свете. Только там, под окном ее спальни, оставался кусочек прежней жизни. Жизни до вторжения.

Лиза часто вот так предавалась созерцательному безделью, думая о том о сем, иногда даже о том, что связана одной бедой с этим зеленеющим краем. Им обоим позволяют жить, за ними ухаживают, но… Вместе с тем их жизнь была ненастоящей. Они оставались всего лишь игрушками, уязвимыми перед нескончаемыми напастями, открытыми всем ветрам, молниям и пилам. Да, их судьбы были схожи. Но эти мысли она ни за что не запишет в сочинение. Они предназначались только для нее и ни для кого больше.

Лиза долго смотрела пустым взглядом в одну точку, не замечая за собой мечтательной праздности. Затем внутренний голосок приказал ей вернуться из той дали, куда унесли ее преступные мысли. Пора было идти к завтраку. Она тихо встала из-за стола и вышла из комнаты.

Спустившись на первый этаж, Лиза поспела как раз вовремя. Ее никто не окликал, но она знала, что ее уже ждут.

Миг – и край ночной рубашки взвился вверх. Голые ступни зачастили по паркету в сторону кухни. Лиза пулей влетела и без колебаний прыгнула, как взбесившаяся кошка.

– У-ы-ы, – коверкая голос, придурковато завыла она. – Доброе утро, папочка!

– С добрым.

Лиза привстала на цыпочках и чмокнула папочку в худую щеку. Он отреагировал со скупой мужской эмоциональностью: пустил в свой взгляд одну капельку нежности, но не сделал даже попытки обнять или ответить на чрезмерную игривость девушки.

В руке он сжимал заточенный нож. На разделочной доске перед ним лежали нарезанные ломтики черного хлеба и распотрошенный помидор.

– Садись, – сказал он.

Лиза плюхнулась на круглую сидушку табурета, – довольная и энергичная девчушка, взрослый ребенок, не выпускающий из виду ни одного движения на лице папочки. Чувствуя, как в крови все еще бурлит прилив бодрости, Лиза крутанулась вокруг своей оси, еще раз и еще. В лазейку приоткрытого окна вкрадывался свежий ветерок и мигом долетал до столешницы, – в пустой попытке оживить черствые крошки.

Спокойно собирая бутерброды, папочка вскрывал банки, колдовал над кусочками постной ветчины и сыра, орудовал ножом, пока Лиза вовсю крутилась на подвижной конструкции.

Чуть погодя папочка заговорил:

– Я смотрел, ты вчера даже не начинала писать, – было сказано без эмоций.

– Угу, – согласно протянула Лиза и прокрутилась в десятый раз.

– Комиссия просила принести сочинение, не я, Лиза. Экзаменационная сессия послезавтра, – прозвучало еще холоднее.

– Знаю, – доложила Лиза и перестала крутиться, так как почувствовала головокружение. – Я сегодня села писать, папочка. Я все напишу! Я не провалюсь. Не огорчать же тебя из-за такого пустяка. То есть… я не то хотела сказать, – Лиза запнулась. Она услышала, как папочка широко раздул ноздри – предвестник выговора. Но не растерялась и мгновенно состроила на лице нужное выражение. Когда тревога схлынула, она процитировала размеренным голоском: – Поостерегись всякой пустой радости, когда смотришь на униженного тобой, вознестись… э-э… вознестись… вознестись получится через великую скорбь над страданиями иных.

Папочка посмотрел на нее долгим взглядом, – и сел по другую сторону стола, наказав молчанием.

Вдвоем они принялись завтракать. С улицы лилась птичья трель. Резвые нотки плохо вписывалась в атмосферу семейного дома Биньямиров, – живость и душевная приподнятость Лизы исчезли без следа. Она откусывала кусок за куском и жевала без всякого удовольствия, не замечая вкуса еды. Каждое утро она ела почти одно и то же, не больше положенного. Папочка тоже, и у него был свой, особый рацион.

Болтовня не приветствовалась в этом доме, особенно за едой. Лиза вполуха прислушивалась к тишине соседского двора, к тому, как в поисках корма на пластик подоконника вспрыгивают вертлявые птички. И до чего же бесстрашные! Лизе их возня быстро надоела. До ужаса хотелось чего-нибудь помимо этого, что-нибудь громкое и танцевальное, ритмичное, с огоньком, чтобы будоражило кровь. Ее печальный взгляд опять соскользнул и зафиксировался на точке в пустоте. Папочкины эмоции будто затвердели и превратились в маску строгости.

Завтрак так и прошел – под громкое молчание превосходящей силы и извинительное сопение подчиненного. Лиза поблагодарила папочку и в подавленном настроении побрела к себе. Она приняла это без борьбы: позволила прежде бьющему истоку энергии загустеть, скрыться в защитном панцире, – и радость отхлынула, обнажая пустынный берег уныния и упадка сил.

Все по порядку, пунктик за пунктиком домашних обязанностей. В доме жили только они вдвоем. На автомате девушка застелила постель, убрала альбом и карандаши в ящик стола – к предстоящему экзамену ей также следовало подготовить рисунки на вольную тему, – затем достала из шкафа бережно сложенную стопку своей будничной одежды.

По распоряжению комиссии она обязана была носить исключительно это.

Лиза разложила и надела на голое тело платье самого простого фасона, цвета яичной скорлупы, поверх платья завязала фартук с удобными кармашками, цвета слоновой кости, натянула на бедра короткие лосины цвета первого снега, нацепила носочки и лакированные туфли на низком каблуке, – цвета легких облаков. Каблуки удалось выклянчить у папочки, пообещав, что никогда и ни за что они не станут причиной опасных падений.

Покончив с нарядом, Лиза присела за туалетный столик. Посматривая на себя в зеркало, она гладко расчесала волосы, разделив их на прямой пробор, расческой попыталась реанимировать объем, и в конце концов заплела простую косичку. Лизе с самого детства не нравился отличающий ее от остальных вид собственных волос, а папочка, как назло, никогда не разрешал менять цвет или длину, – и здесь запрет.

Правда, уже минуту спустя настроение вновь скакнуло, – резко вверх, все выше и выше. Она уже вприпрыжку спускалась по лестнице, становясь по-доброму заносчивой от пусть небольшой, но прибавки в росте. Ничто так не выводило из эмоционального падения, как подъем любимых каблуков!

Каждый день после завтрака, не дожидаясь, пока папочка уйдет по делам, Лиза со словами «Я гулять, папочка!» отворяла дверь и окуналась в объятия города. Ей нравились прогулки, они развлекали. Все лучше, чем сидеть взаперти.

День только начинался. Лиза шествовала под руку со своим переменчивым настроением. Она двинулась вниз по дорожке, без всякой боязни перешагивая частые разрывы между каменными плитами: их нарочно выложили неаккуратно, с большими зазорами. В этих брешах топорщилась земля палисадника, бурая и хрустящая, – ухоженной траве, подобной той, что зеленела за окном ее спальни, здесь не позволяли расти. Лиза была не одна, кому назначали запреты. Здесь, перед домом, жило нечто совсем иное, к чему не подобрать красивых эпитетов, нечто предательское, губительное, вплетающее саднящую тревогу в дремучие сны и невинный такт человеческого сердца…

Думать о тревожном, да и вообще само это занятие – думать, было так излишне сейчас, что Лиза и не думала. Она уже давно научилась простой уловке: впустив плохое, тут же отпускать его, не зацикливаясь на том ужасе, что приходил из мира, в котором ей суждено было родиться. Здесь жизнь человека была слишком коротка, слишком понятна, чтобы о ней еще и сверхурочно думали!

Добравшись до низкой оградки, Лиза свернула налево. С той же миной сосредоточенной беззаботности она пошла по тротуару таким решительным шагом, что не оставалось никаких сомнений: прогулка ее не спонтанна и не бесцельна, а соответствует строгому маршруту.

В воздухе разносился механический шелест. Лента траволатора, эта вдавленная в дороги кровеносная система доставки, работала почти без перерыва (по ней к порогам домов добирались контейнеры с провиантом на неделю вперед, включая консервы, долгоиграющие полуфабрикаты, заказанные вещи, а также свежее молоко, овощи и фрукты). Лиза шла по знакомому пути: мимо соседских владений, повернуть направо у перекрестка, затем прямо, до остановки общественного транспорта. По всему городу была раскинута огромная сеть беспилотных трамвайчиков – недлинные, выкрашенные в темное бордо вагончики с ветерком разъезжали по монорельсам, походя на шустрых гусениц. Лиза ждала свой номер ровно восемь минут. Он ходил строго по расписанию и никогда не задерживался.

Изо дня в день эти короткие поездки становились для Лизы минутами блаженного отрешения. Вот и в этот раз она с приятным предвкушением устроилась на мягком сиденье, расправив подол платья и плотно сжав колени. Сразу же окунулась в фантазии, бросившись выстраивать иллюзию, что находится в герметичной недосягаемости.

Трамвайчик поехал. Лиза уставилась в окно. Ее невидящий взгляд устремился на проплывающие мимо городские пейзажи, но другой ее взгляд, зоркий и въедливый, был обращен внутрь себя. Она так глубоко погружалась в свой внутренний мир, что совсем не замечала снующих мимо ее секретного закутка будничных горожан. Ее воспаленное воображение дарило ей временный покой, выстраивая вокруг нее крепкий заслон из фантазий, и она укутывалась в них, как в одеяло, – в свои светлые, приятные и такие детальные грезы. В них она уже не была светлым беззащитным пятнышком в пестрой толпе пассажиров – она ехала внутри бронированного танка, а снаружи были они… Но никто из них не мог добраться до девушки в белом.

Как это бывало и прежде, на Лизу открыто поглядывали, но без фанатизма, без излишне откровенной скорби. Трамвай скользил. Лизе нравились его тихий ход, его безобидное журчание. От ощущения, будто находишься внутри футляра, становилось уютно и безопасно, и, когда транспорт неизбежно подходил к парку Печали, Лизе всегда становилось немного грустно: надо вставать и сходить со ступеней сказочного вагончика. Каждый день иллюзия разрушалась. Каждый день, начиная с подросткового возраста, она гуляла только здесь, безопасными маршрутами, одобренными комиссией.

Она опять была снаружи. Ее передвижное убежище уползало по трамвайной колее, оставив девушку в полном одиночестве.

Дурные мысли – прочь! Лиза весело оправила фартук, разгладив примятые складки, и развернулась спиной к магистрали. Перед ней лежал широкий проспект, прямой, как линейка. Чуть дальше, метрах в ста, воздушным темно-дымчатыми навесом вздымалась арка тоннельного нароста. В его сторону Лиза и двинулась медленным шагом, иной раз с удовольствием вдавливая каблук в пышность тротуарной дорожки. Когда-то давно ей вручили целый список указаний относительно того, куда можно ходить гулять и куда нельзя, с добавкой в виде красноречивого напутствия все той же комиссии: за упрямство и непослушание, за нарушение правил полагается пожизненный домашний арест или… Прекрасно вышколенная, Лиза шла туда, куда ей и следовало идти.

Солнце уверенно восходило к зениту. Пугливые облачка грелись в его лучах, то скрываясь, то выскакивая в прорехах между скученными громадами отдаленных зданий. Прохожих было много, и все они куда-то шли – непременно по важным делам. Лиза вдруг вспомнила, что сегодня вторник. Семейный день. Значит, многие идут с мыслями о предстоящих сборищах после заката, – именно то, чем Лиза сейчас совсем не хотела занимать себе голову. Она зашла в тоннель и, остановившись у овальной прорези окошка, внимательно всмотрелась в открывающийся вид.

Там поблескивал искусственный водоем, самая обыкновенная H2O. Снаружи действительно покоилась гладь пруда. Она вплотную подходила к трубе пешеходной трассы и в это время года была хмурой и грязной цветовой палитрой красок. Но Лиза знала, что этот видимый беглому взгляду пласт обладает волшебным даром мгновенного преображения. Она расфокусировала зрение и застыла в ожидании. И вот мертвец воскрес: от толщи отделился плавный изгиб рыбины. Хладнокровное поплыло. Лиза тут же поймала ее в ловушку своего зрения, испытывая самый искренний детский восторг, – она нашла жизнь.

Да, жизнь все еще существовала в этом городе. Вот такая простая, прежняя жизнь – земная. Лиза не отводила взгляда от рыбины. Та изогнула хребет, неспешно плывя в невесомости, из стороны в сторону поводя толстой головой без шеи, растопыривая плавники и замирая, вновь растворяясь в маскировке. Прислонившись плечом к шероховатой и теплой стене, Лиза наслаждалась своим открытием: она смогла высмотреть это сокровенное шевеление жизни. Это повторялось почти каждый день, и каждый раз их встреча заканчивалась одинаково: карп уплывал в сторону и медленно погружался на глубину, до полного растворения в родной стихии. Лизу вновь оставляли одну.

Затем она передвигалась к следующему оконцу, открывающему вид на другой кусочек пруда. Здесь росли кувшинки. Зеленовато-резиновые чашки, будто отлитые все из одного слепка, белоснежные росчерки с розоватой каймой, – все это распласталось на упругой толще, сбросив якоря. Увидев, что совершенно все бутоны раскрыты до последнего, даже самого капризного лепестка, Лиза переменилась в лице. Она любовалась ими долго.

Установите
приложение, чтобы
продолжить читать
эту книгу
260 000 книг
и 50 000 аудиокниг