Книга или автор
4,8
4 читателя оценили
84 печ. страниц
2012 год
0+

Мария Петровых
Лирика

Скрещенье участей

«Кто дает вам право спрашивать...»

 
Кто дает вам право спрашивать
Нужен Пушкин или нет?
Неужели сердца вашего
Недостаточен ответ?
 
 
Если ж скажете – распни его,
Дворянин и, значит, враг,
Если царствия Батыева
Хлынет снова душный мрак,
 
 
Не поверим, не послушаем,
Не разлюбим, не дадим —
Наше трепетное, лучшее,
Наше будущее с ним.
 
25. VIII 35

«Стихов ты хочешь? Вот тебе...»

 
Стихов ты хочешь? Вот тебе —
Прислушайся всерьез,
Как шепелявит оттепель
И как молчит мороз.
 
 
Как воробьи, чирикая,
Кропят следками снег
И как метель великая
Храпит в сугробном сне.
 
 
Белы надбровья веточек,
Как затвердевший свет…
Февраль маячит светочем
Предчувствий и примет.
 
 
Февраль! Скрещенье участей,
Каких разлук и встреч!
Что б ни было – отмучайся,
Но жизнь сумей сберечь.
 
 
Что б ни было – храни себя.
Мы здесь, а там – ни зги.
Моим зрачком пронизывай,
Моим пыланьем жги,
 
 
Живи двойною силою,
Безумствуй за двоих.
Целуй другую милую
Всем жаром губ моих.
 
1935

«Когда на небо синее...»

 
Когда на небо синее
Глаза поднять невмочь,
Тебе в ответ, уныние,
Возникнет слово: дочь.
 
 
О чудо светлолицее,
И нежен, и высок —
С какой сравнится птицею
Твой легкий голосок!
 
 
Клянусь – необозримое
Блаженство впереди,
Когда ты спишь, любимая,
Прильнув к моей груди.
 
 
Тебя держать, бесценная,
Так сладостно рукам.
Не комната – вселенная,
Иду – по облакам.
 
 
И сердце непомерное
Колышется во мне,
И мир со всею скверною
Остался где-то вне.
 
 
Мной ничего не сказано,
Я не сумела жить,
Но ты вдвойне обязана,
И ты должна свершить.
 
 
Быть может, мне заранее,
От самых первых дней,
Дано одно призвание —
Стать матерью твоей.
 
 
В тиши блаженства нашего
Кляну себя: не сглазь!
Мне счастье сгинуть заживо
И знать, что ты сбылась.
 
1937–1938

«Без оглядки не ступить ни шагу...»

 
Без оглядки не ступить ни шагу.
Хватит ли отваги на отвагу?
Диво ль, что не громки мы, не прытки,
Нас кругом подстерегали пытки.
Снится ворон с карканьем вороньим.
Диво ль, что словечка не пророним,
Диво ль, что на сердце стынет наледь
И ничем уж нас не опечалить.
 
 
А отрада лишь в небесной сини,
Да зимой на ветках белый иней,
Да зеленые весною листья…
Мы ль виновны в жалком бескорыстье!
Мы живем не мудрствуя лукаво,
И не так уж мы преступны, право…
 
 
Прокляты, не только что преступны!
Велика ли честь, что неподкупны.
Как бы ни страшились, ни дрожали —
Веки опустили, губы сжали
В грозовом молчании могильном,
Вековом, беспомощном, всесильном,
И ни нам, и ни от нас прощенья,
Только завещанье на отмщенье.
 
1939

«Вы – невидаль, вы – злое диво...»

Э.К.


 
Вы – невидаль, вы – злое диво.
Недаром избегают вас:
Так беспощадно, так правдиво
Бьет свет из ваших темных глаз,
Неустрашимо, через бездны
Наперерез обман разя…
Лукавить с вами бесполезно,
Глаза вам отвести нельзя, —
Ваш разум никому в угоду
Не даст налганное сберечь:
На чистую выводит воду
Презрительным движеньем плеч.
 
1940

«Когда я склонюсь над твоею кроваткой...»

 
Когда я склонюсь над твоею кроваткой,
Сердце так больно, так сладко растет,
Стою не дыша и смотрю украдкой
На руки твои, на их легкий взлет.
 
 
Я с горькой тоской спозналась глубоко,
В бессоннице я сгорела дотла,
Но ты, ты нежна и голубоока,
Подснежник мой, ты свежа и светла.
 
 
Мир твой не тронут горем и злобой,
Страху и зависти доступа нет.
Воздух тебя обнимает особый,
Как будто всегда над тобою рассвет.
 
 
Когда я склонюсь над кроваткой твоею,
Сердце растет в непосильной любви,
Смотрю на тебя и смотреть не смею,
И помню одно только слово: живи.
 
1940

«Ты думаешь, что силою созвучий...»

 
Ты думаешь, что силою созвучий
Как прежде жизнь моя напряжена.
Не думай так, не мучай так, не мучай, —
Их нет во мне, я как в гробу одна.
 
 
Ты думаешь – в безвестности дремучей
Я заблужусь, отчаянья полна.
Не думай так, не мучай так, не мучай, —
Звезда твоя, она и мне видна.
 
 
Ты думаешь: пустой, ничтожный случай
Соединяет наши имена.
Не думай так, не мучай так, не мучай, —
Я – кровь твоя, и я тебе нужна.
 
 
Ты думаешь о горькой, неминучей,
Глухой судьбе, что мне предрешена.
Не думай так: мятется прах летучий,
Но глубь небес таинственно ясна.
 
1941

«Не взыщи, мои признанья грубы...»

 
Не взыщи, мои признанья грубы,
Ведь они под стать моей судьбе.
У меня пересыхают губы
От одной лишь мысли о тебе.
 
 
Воздаю тебе посильной данью —
Жизнью, воплощенною в мольбе,
У меня заходится дыханье
От одной лишь мысли о тебе.
 
 
Не беда, что сад мой смяли грозы,
Что живу – сама с собой в борьбе,
Но глаза мне застилают слезы
От одной лишь мысли о тебе.
 
1941

Великая метель

«Проснемся, уснем ли – война, война...»

 
Проснемся, уснем ли – война, война.
Ночью ли, днем ли – война, война.
Сжимает нам горло, лишает сна,
Путает имена.
 
 
О чем ни подумай – война, война.
Наш спутник угрюмый – она одна.
Чем дальше от битвы, тем сердцу тесней,
Тем горше с ней.
 
 
Восходы, закаты – все ты одна.
Какая тоска ты – война, война!
Мы знаем, что с нами
Рассветное знамя,
Но ты, ты, проклятье, – темным-темна.
 
 
Где павшие братья, война, война!
В безвестных могилах…
Мы взыщем за милых,
Но крови святой неоплатна цена.
 
 
Как солнце багрово! Все ты одна.
Какое ты слово: война, война…
Как будто на слове
Ни пятнышка крови,
А свет все багровей во тьме окна.
 
 
Тебе говорит моя страна:
Мне трудно дышать, – говорит она, —
Но я распрямлюсь и на все времена
Тебя истреблю, война!
 
1942

«Завтра день рожденья твоего...»

 
Завтра день рожденья твоего.
Друг мой, чем же я его отмечу?
Если бы поверить в нашу встречу!
Больше мне не надо ничего.
 
 
Ночью здесь такая тишина!
Звезды опускаются на крышу,
Но, как все, я здесь оглушена
Грохотом, которого не слышу.
 
 
Неужели ото всех смертей
Откупились мы любовью к детям?
Неужели Родине своей
За себя достойно не ответим?
 
 
Это вздор! Не время клевете
И не место ложному смиренью,
Но за что же мы уже не те?
Кто мы в этом диком измеренье?..
 
 
Завтра день рожденья твоего.
Друг мой, чем же я его отмечу?
Если бы поверить в нашу встречу!
Больше мне не надо ничего.
 
1942

«Есть очень много страшного на свете...»

 
Есть очень много страшного на свете,
Хотя бы сумасшедшие дома,
Хотя бы искалеченные дети,
Иль в города забредшая чума,
Иль деревень пустые закрома,
Но ужасы ты затмеваешь эти —
Проклятье родины моей – тюрьма.
 
 
О, как ее росли и крепли стены —
В саду времен чудовищный побег,
Какие жертвы призраку измены
Ты приносить решался, человек!..
И нет стекла, чтобы разрезать вены,
Ни бритвы, ни надежды на побег,
Ни веры – для того, кто верит слепо,
Упорствуя судьбе наперекор,
Кто счастлив тем, что за стенами склепа
Родной степной колышется простор,
Скупой водой, сухою коркой хлеба
Он счастлив – не убийца и не вор,
Он верит ласточкам, перечеркнувшим небо,
Оправдывая ложный приговор.
 
 
Конечно, страшны вопли дикой боли
Из окон госпиталя – день и ночь.
Конечно, страшны мертвецы на поле,
Их с поля битвы не уносят прочь.
Но ты страшней, безвинная неволя,
Тебя, как смерть, нет силы превозмочь.
А нас еще ведь спросят – как могли вы
Терпеть такое, как молчать могли?
Как смели немоты удел счастливый
Заранее похитить у земли?..
И даже в смерти нам откажут дети,
И нам еще придется быть в ответе.
 
1938–1942

Севастополь

 
Бело-синий город Севастополь,
Белокрылый город в синеве…
Моря ослепительная опыль
В скверах оседала на траве.
 
 
Город с морем сомкнуты в содружье,
Синей соли съедены пуды.
Дымной славой русского оружья,
Пушечным дымком несло с воды.
 
 
Белый камень в голубой оправе,
Ты у недруга в кольце тугом.
Город русской доблести, ты вправе
Горевать о времени другом.
 
 
Шрам широкий над крутою бровью
Ты через столетие пронес,
А теперь лежишь, залитый кровью,
И морских не осушаешь слез.
 
 
Слезы эти – зарева кровавей —
Отольются гибелью врагу…
Белый пепел в голубой оправе
На осиротевшем берегу!
 
 
Тяжко, Севастополь, о как тяжко!
Где ж прославленная на века
Белая матросская рубашка,
Праздничная синь воротника!
 
 
Плачь о тех, кто смертной мглой объяты,
Чьи могилы волнами кругом…
Ты еще начнешься, но себя ты
Не узнаешь в облике другом.
 
1942?

«Ветер воет, ветер свищет...»

 
Ветер воет, ветер свищет —
Это ничего.
Поброди на пепелище
Сердца моего.
 
 
Ты любил под лунным светом
Побродить порой.
Ты недаром был поэтом,
Бедный мой герой.
 
 
Я глазам не верю – ты ли,
Погруженный в сон,
Преклонившийся к Далиле
Гибнущий Самсон.
 
 
То ль к Далиле, то ль к могиле,
Только не ко мне,
Не к моей невольной силе,
Выросшей в огне,
 
 
Взявшейся на пепелище
Сердца моего,
Там, где только ветер свищет,
Больше ничего.
 
1942

«Год, в разлуке прожитый...»

 
Год, в разлуке прожитый,
Близится к весне.
Что же ты, ах, что же ты
Не придешь ко мне!
 
 
Мне от боли старящей
Тесно и темно,
В злой беде товарища
Покидать грешно.
 
 
Приходи, не думая,
Просто приходи.
Что ж тоску угрюмую
Пестовать в груди!
 
 
Все обиды кровные
Замела пурга.
Видишь – поле ровное,
Белые снега.
 
1942

Апрель 1942 года

 
Свирепая была зима,
Полгода лютовал мороз.
Наш городок сходил с ума,
По грудь сугробами зарос.
Казалось, будет он сметен —
Здесь ветры с четырех сторон,
Сквозь город им привольно дуть,
Сшибаясь грудь о грудь.
Они продрогший городок
Давно бы сдули с ног,
Но разбивалась в прах пурга
О тяжкие снега.
И вот апрель в календаре,
Земля в прозрачном серебре,
Хрустящем на заре.
И солнце светит горячей,
И за ручьем бежит ручей.
Скворцы звенят наперебой,
И млеет воздух голубой.
И если б только не война,
Теперь была б весна.
 
1942

«Не плачь, не жалуйся, не надо...»

 
Не плачь, не жалуйся, не надо,
Слезами горю не помочь.
В рассвете кроется награда
За мученическую ночь.
 
 
Сбрось пламенное покрывало,
И платье наскоро надень,
И уходи куда попало
В разгорячающийся день.
 
 
Тобой овладевает солнце.
Его неодолимый жар
В зрачках блеснет на самом донце,
На сердце ляжет, как загар.
 
 
Когда в твоем сольется теле
Владычество его лучей,
Скажи по правде – неужели
Тебя ласкали горячей?
 
 
Поди к реке и кинься в воду,
И, если можешь, – поплыви.
Какую всколыхнешь свободу,
Какой доверишься любви!
 
 
Про горе вспомнишь ты едва ли,
И ты не назовешь – когда
Тебя нежнее целовали
И сладостнее, чем вода.
 
 
Ты вновь желанна и прекрасна,
И ты опомнишься не вдруг
От этих ласково и властно
Струящихся по телу рук.
 
 
А воздух? Он с тобой до гроба,
Суровый или голубой,
Вы счастливы на зависть оба —
Ты дышишь им, а он тобой.
 
 
И дождь придет к тебе по крыше,
Все то же вразнобой долбя.
Он сердцем всех прямей и выше,
Всю ночь он плачет про тебя.
 
 
Ты видишь – сил влюбленных много.
Ты их своими назови.
Неправда, ты не одинока
В твоей отвергнутой любви.
 
 
Не плачь, не жалуйся, не надо,
Слезами горю не помочь,
В рассвете кроется награда
За мученическую ночь.
 
1942

«Глубокий, будто темно-золотой...»

 
Глубокий, будто темно-золотой,
Похожий тоном на твои глаза,
Божественною жизнью налитой,
Прозрачный, точно детская слеза,
 
 
Огромный, как заоблаченный гром,
Непогрешимо ровный, как прибой,
Незапечатлеваемый пером —
Звук сердца, ставшего моей судьбой.
 
24/VIII. 1942

«Лишь в буре – приют и спасение...»

 
Лишь в буре – приют и спасение,
Под нею ни ночи, ни дня.
Родимые ветры осенние,
Хоть вы не оставьте меня!
 
 
Вы пылью засыпьте глаза мои,
И я распознать не смогу,
Что улицы все те же самые
На том же крутом берегу,
 
 
Что город все тот же по имени,
Который нас видел вдвоем…
Хотя бы во сне – позови меня,
Дай свидеться в сердце твоем!
 
1942

«Я думала, что ненависть – огонь...»

 
Я думала, что ненависть – огонь,
Сухое, быстродышащее пламя,
И что промчит меня безумный конь
Почти летя, почти под облаками…
Но ненависть – пустыня. В душной, в ней
Иду, иду, и ни конца, ни края,
Ни ветра, ни воды, но столько дней
Одни пески, и я трудней, трудней
Иду, иду, и, может быть, вторая
Иль третья жизнь сменилась на ходу.
Конца не видно. Может быть, иду
Уже не я. Иду, не умирая…
 
29/XI. 1942

«Мы смыслом юности влекомы...»

 
Мы смыслом юности влекомы
В простор надземной высоты —
С любой зарницею знакомы,
Со всеми звездами на «ты».
 
 
Земля нам кажется химерой
И родиною – небеса.
Доходит к сердцу полной мерой
Их запредельная краса.
 
 
Но на́ сердце ложится время,
И каждый к тридцати годам
Не скажет ли: я это бремя
За бесконечность не отдам.
 
 
Мы узнаём как бы впервые
Леса, и реки, и поля,
Сквозь переливы луговые
Нам улыбается земля.
 
 
Она влечет неодолимо,
И с каждым годом все сильней.
Как женщина неутолима
В жестокой нежности своей.
 
 
И в ней мы любим что попало,
Забыв надземную страну, —
На море грохотанье шквала,
Лесов дремучих тишину,
 
 
Равно и грозы, и морозы,
Равно и розы, и шипы,
Весь шум разгоряченной прозы,
Разноголосый гул толпы.
 
 
Мы любим лето, осень, зиму,
Еще томительней – весну,
Затем, что с ней невыносимо
Земля влечет к себе, ко сну.
 
 
Она отяжеляет належь
Опавших на сердце годов
И успокоится тогда лишь
От обольщающих трудов,
 
 
Когда в себя возьмет всецело.
Пусть мертвыми – ей все равно.
Пускай не душу, только тело…
(Зачем душа, когда темно!)
 
 
И вот с единственною, с нею,
С землей, и только с ней вдвоем
Срастаться будем все теснее,
Пока травой не изойдем.
 
[1942]

«Не нынче ль на пороге...»

 
Не нынче ль на пороге,
От горя как в бреду,
Я почтальону в ноги
С мольбою упаду.
 
 
«Одно письмо средь прочих
У вас, наверно, есть.
Там на конверте почерк
Мужской, прямой, как честь.
 
 
Мой адрес на конверте,
Письмо мне из Москвы.
Поверьте мне, поверьте,
Его найдете вы!..»
 
 
Старик, с мальчишкой схожий,
Быть может, поворчит,
Но, человек хороший,
Он мне письмо вручит.
 
 
Любую запятую
Целуя без стыда,
В письме твоем прочту я,
Что любишь навсегда.
 
 
Ты пишешь: будь спокойна,
Клянешься, что придешь…
Презренно, недостойно,
Блаженно верю в ложь.
 
 
Возможно ль быть несчастней?
Я жду тебя весь год,
Как смертник перед казнью
Помилованья ждет.
 

Чистополь

 
Город Чистополь на Каме…
Нас дарил ты чем богат.
Золотыми облаками
Рдел за Камою закат.
Сквозь тебя четыре ветра
Насмерть бились день и ночь.
Нежный снег ложился щедро,
А сиял – глазам невмочь.
Сверхъестественная сила
Небу здешнему дана:
Прямо в душу мне светила
Чистопольская луна,
И казалось, в мире целом
Навсегда исчезла тьма.
Сердце становилось белым,
Сладостно сходя с ума.
Отчужденностью окраски
Живо все и все мертво —
Спит в непобедимой сказке
Город сердца моего.
Если б не росли могилы
В дальнем грохоте войны,
Как бы я тебя любила,
Город, поневоле милый,
Город грозной тишины!
Годы чудятся веками,
Но нельзя расстаться нам —
Дальний Чистополь на Каме,
На сердце горящий шрам.
 
1943, март

«У меня большое горе...»

 
У меня большое горе,
И плакать не могу.
Мне бы добрести до моря,
Упасть на берегу.
 
 
Не слезами ли, родное,
Плещешь через край?
Поделись хоть ты со мною,
Дай заплакать, дай!
 
 
Дай соленой, дай зеленой,
Золотой воды,
Синим солнцем прокаленной,
Горяче́й моей беды.
 
 
Я на перекресток выйду,
На колени упаду.
Дайте слез омыть обиду,
Утолить беду!
 
 
О животворящем чуде
Умоляю вас:
Дайте мне, родные люди,
Выплакаться только раз!
 
 
Пусть мольба моя нелепа,
Лишь бы кто-нибудь принес, —
Не любви прошу, не хлеба, —
Горсточку горючих слез…
 
 
Я бы к сердцу их прижала,
Чтобы в кровь мою вошло
Обжигающее жало,
От которого светло.
 
 
Словно от вины тягчайшей,
Не могу поднять лица…
Дай же кто-нибудь, о, дай же
Выплакаться до конца,
 
 
До заветного начала,
До рассвета на лугу…
Слишком больно я молчала,
Больше не могу.
 
Июль 1943

«Мы начинали без заглавий...»

 
Мы начинали без заглавий,
Чтобы окончить без имен.
Нам даже разговор о славе
Казался жалок и смешон.
 
 
Я думаю о тех, которым
Раздоры ль вечные с собой
Иль нелюбовь к признаньям скорым
Мешали овладеть судьбой.
 
 
Не в расточительном ли детстве
Мы жили раньше? Не во сне ль?
Лишь в грозный год народных бедствий
Мы осознали нашу цель.
 
 
И можем быть сполна в ответе
За счастье встреч и боль потерь…
Мы тридцать лет росли как дети,
Но стали взрослыми теперь.
 
 
И яростную жажду славы
Всей жизнью утолить должны,
Когда Россия пишет главы
Освобождающей войны, —
 
 
Без колебаний, без помарок —
Страницы горя и побед,
А на полях широких ярок
Пожаров исступленный свет…
 
 
Живи же, сердце, полной мерой,
Не прячь на бедность ничего
И непоколебимо веруй
В звезду народа твоего.
 
 
Теперь спокойно и сурово
Ты можешь дать на все ответ,
И скажешь ты два кратких слова,
Два крайних слова: да и нет.
 
 
А я скажу: она со мною,
Свобода грозная моя!
Совсем моей, совсем иною
Жизнь начинается, друзья!
 
1943

«Любовь, о любовь, ты опять, опять...»

 
Любовь, о любовь, ты опять, опять!
Следя за губами твоими,
Я против желанья начну повторять
Такое чужое имя.
 
 
О стыд! Мне бы надо глаза отвести
От пламени этих глаз
И – сил не хватило. Сердце, прости,
Жажда замучит нас.
 
 
Куда же мне деться, – скажи, научи,
Ответь – что же делать мне
В не знающей сна раскаленной ночи,
В не знающем радости дне?..
 
 
Уснуть бы, проснуться и – сняло рукой,
Снова родной покой.
 
 
Все это правда, все это ложь,
Но их ведь не разберешь.
 
 
Я счастья хочу, и смеется оно:
Мол, я не тебе суждено,
 
 
А ты притворись, притворись навсегда,
Что ты холодна и горда.
Ты это умела? Сумей же и впредь
В притворстве прожить и во лжи умереть.
 
1943

Ночь на 6 августа

 
В каком неистовом молчанье
Ты замерла, притихла, ночь!..
Тебя ни днями, ни ночами
Не отдалить, не превозмочь.
 
 
Взволнованною тишиною
Объята из конца в конец,
Ты внемлешь надо всей страною
Биенью всех ее сердец.
 
 
О, как же им была близка ты,
Когда по небу и земле
Промчались первые раскаты
О Белгороде и Орле.
 
 
Все вдохновенней, все победней
Вставали громы в полный рост,
Пока двенадцатый, последний,
Не оказался светом звезд.
 
 
И чудилось, что слезы хлынут
Из самой трудной глубины, —
Они хоть на мгновенье вынут
Из сердца злую боль войны!
 
 
Но время это не настало,
Лишь близко-близко подошло.
Ты не впустую, ночь, блистала —
Нам от тебя и днем светло.
 
 
В нас тайный луч незатемнимый
Уже до дрожи напряжен.
Ты стала самою любимой,
Не подберешь тебе имен.
 
1943
Читать книгу

Лирика

Марии Петровых

Мария Петровых - Лирика
Отрывок книги онлайн в электронной библиотеке MyBook.ru.
Начните читать на сайте или скачайте приложение Mybook.ru для iOS или Android.