3,3
4 читателя оценили
228 печ. страниц
2007 год

Марина и Сергей Дяченко
Хроники мегаполиса
(цикл историй для любителей современной городской прозы)

Зеленая карта

* * *

Пролог

Был весенний вечер.

Энергичный красноватый Ленин смотрел на мир с постамента перед Бессарабским рынком; из года в год ему открывалась одна и та же, незаметно меняющаяся картина. Сейчас перед каменным человеком лежала площадь с милицейской будкой, желтый фасад с большими часами «Минолта» – центр большого города; потоком лилась толпа, и потоком шли машины, и таращила пустые глаза разрушенная поликлиника – из года в год так стояла в руинах, ее стыдливо прикрывали щитами, но никак не могли спрятать, и укоризненный взгляд несчастного здания беспокоил Ленина по ночам.

Перед другим фасадом, куда как более художественным – перед красным фасадом Университета – застыл в горькой думе Тарас Григорьевич Шевченко. Поэт раздумывал о будущем своей страны, а потому выражение лица его выдавало глубокую депрессию.

Князю Владимиру, поставленному лицом к Днепру, было куда как веселее. У его постамента играл уличный скрипач – играл всем знакомого, чуть сладковатого «Лебедя» Сен-Санса. Вокруг не было никого, кто мог бы опустить в пустой футляр денежный эквивалент своей к скрипачу благодарности, вокруг вообще никого не было, кроме молодой женщины в поношенной курточке, которая, стоя поодаль, хотела, но стеснялась подойти…

Князь Владимир слушал скрипку и смотрел на реку, на склоны, на Левый берег. А возможно, спал с открытыми глазами; возможно, ему приснилось, что он ученик восьмого класса и что ему задали домашнее сочинение на тему «За что я люблю свой город».

«За что я люблю свой город. Сочинение. План. Первое – Киев древний город со славной историей. Скукотища… Второе – Киев красивый город с зелеными насаждениями, парками, памятниками архитектуры, музеями… что там еще? Цирком. Зоопарком. Вот блин. Третье – мое любимое место в Киеве… Если напишу, что Мак-Дональдс возле речного вокзала – точно влепит трояк. Если напишу, что Республиканский стадион – тоже влепит… Напишу, что парк имени Шевченко. Значит, так, пункт третий, мое любимое место в Киеве – парк имени Шевченко…»

Тарас Григорьевич думал, сдвинув брови.

Где-то гудел стадион.

Неподалеку от Шевченко примостился на своей скамье каменный Грушевский, очень похожий на своей портрет с дензнака. Вокруг светились рекламные щиты и нарядные пункты обмена валют; если бы первый президент знал, какой сегодня курс доллара – пошатнулся бы на пьедестале.

Бронзовый кот, невесть зачем поставленный неподалеку от метро «Золотые ворота», принимал ласки от девочки лет четырех – девочка забралась на постамент и нежно гладила «железную кисю».

Гул стадиона накатывал и отступал, подобно прибою.

«За что я люблю свой город. Сочинение ученика восьмого «Б» класса Шубина Евгения… Абзац. Киев – мой родной город. Ему уже больше полутора тысяч лет… Полу-тора… Или «полутара»? Напишу – почти две тысячи лет. От него не отвалится…»

Залитый светом стадион казался продолговатым блюдцем, до краев заполненным страстями.

У кромки поля гарцевал, захваченный игрой, мальчик лет тринадцати – сейчас, если мяч вылетит за кромку, он быстренько подаст любимому футболисту другой, запасной. И сразу же погонится за укатившимся – еще секунду назад этот мяч был центром внимания всего стадиона, всеобщим «предметом борьбы», и когда мальчику выпадало счастье взять его в руки, ему казалось, что мяч теплый.

Мальчик гарцевал у края поля – но ему казалось, что это он бежит сейчас по траве. Что это он подкатывается, отбирая мяч, что это он несется в прорыв, что это он в падении бьет по воротам…

«Какой прессинг, – озабоченно бормотал комментатор. – Как прессингуют гости… Сборная Украины пока не производит впечатления… Чувствуется разница в подготовке игроков киевского «Динамо» и игроков других клубов… Атака гостей! Опасно, как опасно… Шовковский успевает отбить мяч на угловой… Какое напряжение! Отборочный матч чемпионата мира… Внимание…»

Озабоченно хмурился Тарас Григорьевич – на этот раз, очевидно, его обеспокоил угловой.

«Наши перехватили инициативу… Яшкин… Контратака… Ребров с мячом! Пас Шевченко! Шевченко… выходит… обводит… проходит… Гол!!»

Ветер эмоций пронесся по вечернему городу.

«Шевченко», сияла надпись на табло.

На поле футболисты, устроив кучу-малу, обнимали своего форварда. Сиял от счастья мальчик, подающий мячи, вопили трибуны… А Тарас Григорьевич Шевченко отвлекся наконец от тяжких дум – казалось, он приподнял насупленные брови и чуть повернул голову в сторону стадиона.

– Шевченко! – радовался комментатор. – Какой удар!

Вокруг стадиона лежал вечер, еще прохладный, но уже остро пахнущий весной. Очень темный, кое-где сдобренный фонарями, райский вечер для целой армии киевских влюбленных…

Впрочем, не весь Киев свихнулся на сегодняшнем матче. Скрипач на Владимирской горке опустил инструмент, и его единственная слушательница сочла возможным приблизиться:

– Добрый… вечер. Спасибо вам большое, я каждый раз прихожу вас слушать… и…

– Спасибо вам, – вежливо ответил музыкант. – Я вас запомнил.

– Вы знаете, я по профессии далека от музыки… Я врач. Но я иногда хожу в филармонию… мне есть с чем сравнивать…

Музыкант чуть смутился:

– Видите ли, то, что играется на улице… это не совсем серьезно.

– Да-да, я понимаю. Может быть, вы могли бы сыграть для меня… что-нибудь… что вы считаете серьезным?

Музыкант некоторое время колебался. Потом поднял скрипку, и каменный Владимир получил возможность прослушать «Вокализ» Рахманинова. И они внимали – каменный князь безучастно, зато женщина в курточке – заворожено.

«Абзац. Кроме того, Киев очень красивый город. Он расположен на живописных склонах Днепра… Хм. На живописном правобережье, на живописном Левом берегу… Река Днепр очень живописная… Надо зачеркнуть. Напишу «красивая». Так. Символом Киева является ветка каштана, а это очень живописное… красивое… ну как сказать?! Хорошее… полезное дерево. Из плодов каштанов делают лекарства… Ну блин! Нет. Символом Киева является ветка каштана, каштаны красиво цветут на Крещатике… От блин.

Задолбался совсем. Заколебали».

* * *

Мальчик шел из школы; его щуплая узкоплечая фигура казалась еще более худосочной по контрасту с огромной спортивной сумкой, которую мальчик нес на боку. В такую сумку легко мог поместиться ее тринадцатилетний владелец; и сумка, и фирменная куртка на мальчишкиных плечах принадлежали футбольному клубу «Динамо» и вызывали внимательные, подчас завистливые взгляды окружающих пацанов.

Мальчик шел, глядя в землю прямо перед собой, и потому не мог видеть, что на почтительном расстоянии за ним следует прилично одетый мужчина лет сорока.

Мужчина оказался неважнецким сыщиком. Бабульки на скамеечке зыркали с откровенным подозрением, наблюдая, как доморощенный джеймс бонд пытается быть незаметным; мальчик тем временем свернул с асфальтовой дорожки, чтобы срезать дорогу к остановке, и через несколько шагов оказался перед глубокой, как скорбь, коричневой весенней лужей.

В луже тихо погибал раскисший кораблик из тетрадного листа.

Через воду был перекинут мост в виде нескольких мокрых досок; мальчик будто не видел его. Не останавливаясь и не раздумывая, так же размеренно, как шел до того по суше – шагнул в лужу.

Грязная вода залила его ноги по самые щиколотки; сделав еще несколько шагов, мальчик остановился. Переступив с ноги на ногу – в ботинках противно хлюпнуло – тупо уставился на кораблик.

Имело ли смысл выбираться на кладку из досок? Теперь никакого смысла не было. Ботинкам уже все равно. Так или примерно так подумал мальчик – и продолжил свой путь по воде, аки посуху.

Следивший за ним мужчина ускорил шаг. Почти побежал, больше не прячась.

Мальчишке повезло – от остановки как раз отходил троллейбус. Он успел втиснуться в заднюю дверь – какая-то тетка отпустила замечание в адрес его необъятной сумки…

Он оглянулся.

Ему показалось, что сквозь мутное заднее стекло он видит знакомую фигуру.

Впрочем, ему могло и померещиться.

* * *

Свет от уличного фонаря не давал заснуть, но встать и задвинуть шторы не хватало сил.

Чужая квартира пахла чужой жизнью. Немного нафталина. Призрак какой-то давно выветрившейся парфюмерии. Пыль. Устоявшийся дух сигарет. Ну и Малдер и Скалли, разумеется, тоже пахли.

Димин одноклассник Вовка, укативший на полгода в «страну швейцаров», Швейцарию, впустил друга детства пожить за совершенно символическую плату. Плюс уплата квартирных счетов, охрана от возможных грабителей (размечтался!) и кормежка Малдера и Скалли.

Перед сном Дима выпускал мышей погулять. Иногда развлечения ради сажал Скалли на пыльный глобус (очень старый, памятный еще по их с Вовкой школьным временам). Скалли осторожно перебирала миниатюрными розовыми лапами; отчего-то мышиный хвост, свешивающийся через всю Канаду аж на территорию Североамериканских Объединенных Штатов, доставлял Диме мрачное удовольствие.

Малдер и Скалли тоже были пришельцами в этой квартире. Вовкина соседка отдала их на время летнего отпуска – а вернувшись, «забыла» забрать. У Вовки мыши чуть не подохли с голоду – зато теперь, при Диме, отъелись и повеселели. Хотя Дима совсем не любил мышей, просто проклятое чувство ответственности, то самое, из-за которого и в школе, и в консерватории на него навешивали гору пионерско-комсомольских поручений, не допускало халатности ни в чем…

Фонарь-садист все светил и светил. Дима отвернулся к стене, плотнее закрыл глаза.

Сегодня (или уже вчера?) он видел Женьку. И не решился подойти. В первый раз в жизни не решился подойти к собственному сыну. Не захотел смотреть, как взгляд пацана становится холодным, откровенно неприязненным, как только в поле зрения Жени Шубина появляется некое раздражающее препятствие – собственный отец…

И Дима смалодушничал. Смотрел из-за кустов, как Женька удаляется в сторону троллейбусной остановки, и чем дольше и внимательнее Дима смотрел, тем сильнее ему казалось, что мальчишка идет неправильно. Слишком низко опустив голову… Слишком сгорбившись под тяжестью огромной «динамовской» сумки… Или померещилось, и сын просто устал после шести уроков, не выспался, поздно вернувшись с тренировки, да мало ли что, тройку схватил по алгебре?

Но когда Женька, не останавливаясь и не замечая препятствия, вляпался в ту чудовищную лужу – Дима не выдержал. Почти побежал, обгоняя ребят и девчонок с портфелями. И еще успел увидеть, как Женька влез в троллейбус, рассекая толпу своей гигантской сумкой.

Показалось ему или нет, что сын глянул на него через заднее мутное стекло? Что все эти жмурки-пряталки, обознатушки-перепрятушки были разоблачены и получили соответствующую оценку?

Воспоминание об этом взгляде преследовало его весь оставшийся день. Он автоматически отзанимался с пятью оболтусами, и, едва вернувшись в пустую, пропахшую чужими запахами квартиру, перезвонил на детскую динамовскую базу.

Ему сказали, что восемьдесят шестой на тренировке. Да, и Шубин тоже.

Перезванивать домой… (Да, он по-прежнему ловил себя на этом словечке, «домой». Странно, но ту, оставленную жизнь он по инерции продолжал считать своим домом.) Перезванивать домой Дима не стал. Боялся сухого, как июльский асфальт, Ольгиного «алло». Трус.

И теперь, когда триста раз пора бы заснуть, воспоминание о сгорбленной Женькиной спине не давало ему успокоиться. Муха невнятной тревоги, укусившая Диму во время малодушного подглядывания за сыном, в сумерках выросла до размеров если не слона, то хорошего крокодила.

Трус, трус…

Побоялся догнать. Побоялся перезвонить. А вдруг действительно что-то случилось? Вдруг сын ХОТЕЛ встретить его? Именно сегодня?

Очередная соломинка на спине двугорбого чувства вины.

Он понимает, что чувствует сейчас Женька. То же, что он, Дима, когда-то чувствовал по отношению к собственному отцу. Предатель. Алкоголик. Мама – в отличие от Ольги – никогда не настраивала маленького Диму против папы, но хватало недомолвок, переглядок, разговоров с соседками за фанерной стеночкой, когда Дима, как они думали, спал. Хватало фальшивого сочувствия, с которым эти соседки на следующее утро гладили Диму по голове; а через полгода отец умер, мама сразу вспомнила, каким он был честным, порядочным и талантливым, пока не сгубила его эта проклятая водка…

Теперь Женька.

Наверное, Женька тоже думает, что его папа алкоголик. Несколько раз сын действительно видел его пьяным – от этих воспоминаний у Димы стыдом закладывало уши… А Ольга добавила от себя. И про «нищету», и про «водку», и, вероятно, про многое другое…

Прохладная постель жгла. Тихо возились в клетке Малдер и Скалли.

Если мыши тебя достанут, полушутя-полусерьезно говорил Вовка, просто выпусти их во двор. Тут же полно котов, возражал Дима. Вот именно, говорил Вовка и радостно хохотал. Вот именно…

Наверное, он все-таки заснул. Иначе не вздрогнул бы так, не подскочил бы в холодном поту, подброшенный звуком дверного звонка. Звонок у Вовки был тот еще – играл четырнадцать мелодий, на этот раз пришла очередь «Неаполитанской песенки»: «Дарагая моя ба-пка, дай мне жареную ры-пку, я за жареную ры-пку попиликаю на скри-пке»…

Сон отвалился, будто высохшая короста. На бегу натягивая халат, Дима выскочил в прихожую; звонок повторился, на этот раз песенкой крокодила Гены: «Пусть бегут неуклюже»…

Выключатель нашелся не сразу. Дверной глазок показал искаженное примитивной оптикой, но вполне узнаваемое Ольгино лицо.

«Предчувствия его не обманули…»

Диме на мгновение стало стыдно за свой линялый, весь в обвисших ниточках махровый халат.

– Что случилось?

Отодвинув его плечом, Ольга прошла в комнату. На какую-то секунду Диме представилось, что он стал героем мексиканского сериала и сейчас последуют поиски любовницы с последующим громким скандалом. Надо же, какая ерунда придет в голову среди ночи…

– Что с Женькой?!

– Включи свет…

Ольга мельком выглянула на балкон. Скользнула взглядом по развороченной постели; Дима поспешил накрыть белые потроха одеялом.

– Да в чем дело, в конце концов?!

Оформите
подписку, чтобы
продолжить читать
эту книгу
215 000 книг 
и 34 000 аудиокниг
Получить 14 дней бесплатно