Лоуренс Норфолк — отзывы о творчестве автора и мнения читателей
image

Отзывы на книги автора «Лоуренс Норфолк»

17 
отзывов

Seterwind

Оценил книгу

Короли строят замки. Епископы возводят соборы.
Но ведь повара существовали прежде, чем появились первые и вторые.
Какие же памятники воздвигают себе они?

Как написать роман "Пир Джона Сатурналла".

Ваш герой:

а) Мальчик. Его чморят за то, что его мама - ведьма (на самом деле нет)
б) Мальчик. Его чморят за то, что он сирота
в) Мальчик. Его просто чморят
г) Мальчик. Его не чморят, он сам всех чморит
д) Девочка, при знакомстве с которой все облегчённо вздыхают, что она не мальчик

Проснувшись однажды утром, он обнаружил:

а) Что он у себя в постели превратился в страшное насекомое
б) Что он стал гением
в) Что вокруг все мёртвые
г) Что ему пришло письмо из школы волшебства и магии
д) Что он не проснулся

Мальчик вырос и обрел мудрого наставника, который передал ему:

а) Шифровку из центра
б) Кулинарное искусство
в) Коллекцию воздушных змеев
г) Фамильный особняк
д) Триппер

Но тут внезапно:

а) Человечеству угрожает смертельный вирус
б) У мужика пропала жена. Жена пропала у мужика
в) Маленькая девочка нашла тетрадь смерти чОрную книжку
г) Началась война
д) Кончилось действие ЛСД

А потом он влюбился в девушку, которая:

а) Является сестрой лучшего друга
б) Была его первой учительницей
в) Помолвлена с другим
г) Взрывала воздушные замки
д) Оказалась парнем

Ну и, конечно, в финале:

а) Умрут все хорошие
б) Умрут все плохие
в) Умрут все плохие, почти все хорошие и даже один плохой, который на самом деле хороший
г) Умрут все. Да, даже животные
д) Джон умрёт

Итак, если ваши ответы б, г, г, в, а, в – поздравляем, вы написали «Гарри Поттера»!

Оригинальный рецепт от Лоуренса Норфолка

А вот Лоуренс Норфолк написал женский роман в лучших традициях мимими, но для небыдла. То есть, если вы уже способны провести параллель между фамилией "Сатурналл", которую носит гениальный повар, и сатурналиями, во время которых древние римляне любили поднажрать, но всё ещё не хотите ничего решать и платьечко, то вы – идеальная целевая аудитория этой книги.

Как можно догадаться из теста выше, сюжет изобилует приятными штампами и, в общем-то, совершенно не важен. Его можно жестоко проспойлерить, и всё равно роман останется исключительно приятным для переживания. И пережевывания, ведь когда со страниц посыплются бараньи фрикадельки с мелко порубленным шпинатом, молотыми грецкими орехами и тмином, рулеты из говядины с артишоковым пюре с молотыми фисташками, сдобные булочки с начинкой из рубленых яиц, сладких трав и корицы и песочные корзиночки с винными кремами в жареных фисташках, будет очень сложно воздержаться от похода к холодильнику (но вы же помните, что умные девочки не читают едят по ночам и не хватают книгу жирными пальцами, правда?). Набрать 10 лишних кило на дистанции в 400 страниц мне помешало только то, что книга очень быстро закончилась. И это вторая рекомендация: не начинайте ее вечером буднего дня, потому что оторваться до утра всё равно не получится. Медленно толстеть или всю ночь не спать, третьего не дано – такой вот коварный роман.

Если говорить о литературных параллелях, то я бы сравнила его не с фигурирующим в аннотации «Парфюмером», где Гренуй применял свой уникальный дар во славу Сатане, а с «Шоколадом», в котором Виан, как и герой Норфолка, причиняла добро и наносила радость своей стряпнёй.

Джон Сатурналл всю жизнь проводит на кухне, пытаясь ответить на загадочный вопрос, который оставила ему мать: кому принадлежит Пир – всем или повару? Одновременно он влюбляется в хозяйскую дочь, а все, кто жил в XVII веке, знают, что это обычно ничем хорошим не заканчивается. Посреди бесконечных перечислений аппетитных ингредиентов и описаний процесса готовки, гипнотизирующих читателя и вводящих его в благодушный транс, то и дело всплывают указания на место женщины в обществе (я так и не поняла, почему девушка в отсутствие отца и короля, которые одобрили брак, не могла отказать жениху), авторские домыслы о жизни знати (король с многочисленной свитой попёрся в тьмутаракань, чтобы пожрать – whut?!), варварские обычаи английского духовенства (сломал Библией нос епископу? Попрощайся с рукой!) и революционные попытки преодолеть классовые различия.

Помимо сатурналий, которые в нем всячески обыгрываются, историческая часть произведения включает:
- Ненавязчивое упоминание дат, благодаря чему мы узнаем, что действие охватывает, как минимум, период с 1620 по 1681 год;
- Охоту на ведьм, которая, судя по всему, была вторым по популярности развлечением после ежевоскресного чтения Библии;
- Оливера Кромвеля, о котором известно, что это такой злой дядька, который казнил короля, «мужчину с печальными глазами», а потом и сам куда-то подевался, потому что после него опять был король;
- Гражданскую войну, когда сначала все долго и уныло скитались по английским холмам, а потом была битва при Нейсби. Тогда ихние такие пыщ-пыщ в наших и конями их – много шума, дыма, ничего не понятно, пойду поем (капелька разбрызганных мозгов как приправа для ставшего постным действия);
- Пороховой заговор. Но это, так сказать, продвинутый уровень – для внимательных, которые заметили единственный намёк «его отец пытался взорвать короля».

Такой скудный набор исторических фактов сложно даже назвать фоном повествования. К тому же, в книге никто не умирает от пустячных болезней, не несет откровенно антинаучную ересь и не демонстрирует в красках неудобства от отсутствия в доме водопровода и канализации. Из-за этого разделяющие читателя и историю без малого 400 лет совершенно не ощущаются, что для поклонников литературных стилизаций – серьезный минус, а для массового читателя - приятный плюс.

Но и те, и другие, убаюканные гастрономическим изобилием, под конец забывают, что у авторского пирога - металлический привкус ножовки, которой хотелось бы допилить некоторые оставшиеся без ответов вопросы, как-то: Как Кэсси достигла такого Днища? В какой закат удалился Сковелл? Кто был сорокой-воровкой и что с ним стало? Что не успела сказать Джону мать? И, наконец, кому же всё-таки принадлежит пир?! Поданные автором ответы меня не вполне удовлетворили, поэтому я, можно сказать, встаю из-за стола с легким ощущением голода.

Итого одна большая и красивая легенда «под старину», стакан романтики, столовая ложка войны, щепотка бытовой магии – и у Лоуренса Норфолка получилась затейливая келькешоска, которую и в приличном доме на стол подать не стыдно. Я не знакома с другими произведениями автора, но, судя по описаниям, «Пир» со своим линейным повествованием без постмодернистских вывертов и скупым историческим фактажом все же выделяется на их фоне.

P.S. Это, безусловно, очень кинематографичный роман, и я удивилась, когда не нашла информации о готовящейся экранизации. Размытый исторический фон создает идеальные условия для сценарных экспериментов, некая топорность персонажей развязывает руки режиссеру, а щемящая романтичность делает из него второе «Храброе сердце». Забавно, но в процессе чтения я представляла в главной роли Бена Уишоу, который сыграл в «Облачном атласе», а в примечаниях увидела благодарность в адрес Дэвида Митчелла.

10 сентября 2014
LiveLib

Поделиться

Elessar

Оценил книгу

От нового романа Лоуренса Норфолка я ожидал чего-то совершенно иного. На этот раз автор отошёл от привычной читателям постмодернистской многослойности и фиксации на греческой мифологии как на лейтмотиве романа. "Пир Джона Сатурналла" - нечто скорее историческое и отчасти даже романтическое, причем романтическое в совершенно обычном смысле, а вовсе не так, как нам запомнилось по "Словарю Лампирера". Нет, периодически, конечно, Норфолку очень хотелось устроить жестокую драму с насилием и крушением надежд, но каждый раз как-то обходилось. У меня есть сейчас такое вот странное чувство, что будто бы Лоуренс в кои-то веки полюбил своих героев - очень уж текст не похож на знакомый нам ровный безэмоциональный стиль прежних романов. Не ощущается той отстранённости автора, которая раньше отодвигала героев на второй план и превращала их в некие функции, средства, которыми автор воплощает в жизнь избранную им легенду. Интересно в связи с этим и то, что в "Пире" восстание героев против предопределяющей их судьбу легенды заканчивается наконец их победой, притом одержанной сравнительно малой кровью. Бунт героя против его же собственного мифа раскрывается здесь как-то удивительно просто и даже слегка наивно - банально через любовь и самопожертвование. И даже тема дохристианских культов и сатурналий подана на удивление мягко и как-то даже камерно - от прежнего Норфолка ожидаешь какого-то совершенно вакхического безумия, как вот в "Тайной истории" Донны Тартт, а здесь всё больше единение с природой, любовь к ближнему, милые ведьмочки собирают ароматные травки, уиииии :3 И даже фирменные мрачные тайны прошлого оказываются на деле совсем не такими уж и мрачными.

Разворачивается вся эта благодать в декорациях Англии времён революции - немножко до Кромвеля, потом диктатура и потом ещё немножко после, главным образом затем, чтобы рассказать, как все жили долго и счастливо. Почти весь сюжет сфокусирован на двух героях - Джоне и Лукреции, - и истории их любви. Персонажи очень хороши и цельны, попыток разбавить нарратив бредом, галюцинациями и ожившими мифами мной замечено не было. В качестве сил зла показаны пуритане - этакие нерассуждающие фанатичные скоты, которые в конечном счете получают по заслугам, да совершенно заурядные мерзавцы из числа местных аристократов. И это притом, что чудесное и мифологическое в этот раз скорее на стороне Джона и Лукреции - если раньше героям Норфолка приходилось бороться разом с предопределением и наделёнными таинственными силами злодеями, то в этот раз и пророчества, и легенды на их стороне. Очень красиво и органично выглядит кулинарная тема, все эти рассуждения о поварском искусстве, Пире, стилизации фрагментов текста под созданную главным героем книгу рецептов. Через постепенное умирание легенды о Пире автор показывает конфликт чудесного и прагматичного, а Джон становится одним из последних носителей старинного мировоззрения. Его чувства к Лукреции и история их любви - своего рода аллегория того, что волшебство может прятаться под маской чего-то совершенно обычного, затаиться, пережить тяжёлые времена и вопреки всему восторжествовать, будто выросшие на пепелище цветы. Впервые в творчестве Норфолка мотив сверхестественного связан именно с чем-то волшебно-сказочным и добрым. Джон хоть и похож на первый взгляд на зюскиндовского Гренуя, с которым его роднит сходный талант, но по сути глубоко ему антагонистичен. Как если бы парфюмер использовал свой дар для того, чтобы создавать чудесные ароматы на радость людям.

Я думаю, роман будет очень интересен и хорошо знакомым с творчеством Норфолка читателям, и тем, для кого это первая книга автора. В какой-то мере это ответ Лоуренса на обвинения в избыточности и переусложнённости. Оказывается, даже отказавшись от интертекстуальности, намеренного умножения сущностей и постоянных отсылок к древнегреческому легендариуму, Норфолк в состоянии создать нечто прекрасное, лаконичное и адресованное скорее сердцу, а не разуму читателя. "Пир Джона Сатурналла" - это новый Лоуренс Норфолк, которого мы ещё не видели, и тем более интересно было прочесть этот замечательный роман.

9 марта 2014
LiveLib

Поделиться

FemaleCrocodile

Оценил книгу

Девять лет дон Педро Гомец,
По прозванью Лев Кастильи,
Осаждает замок Памбу,
Молоком одним питаясь….
(К. Прутков)

Хорошо быть Брэдбери. Особенно Малькольмом Брэдбери. Плывёшь себе, например, по круизно-ленивой малосольной Балтике, попыхивая импозантно трубкой, и шепчешь какой-нибудь умеренно пожилой даме нежности на ушко: «Годы скитаний по фронтам беззаконного постмодернистского воображения научили меня понимать смысл этих ключевых слов. «Концептуалисты» означает: шибко задумываться не стоит, мы и без того круты, мы все еще круты, что-нибудь да получится, и мы дадим ему имя искусства. А «постмодернистские» означает: понимаете, мы все вместе ищем спонсора, который это оплатит.» У меня такого опыта нет и не будет: я не только с трудом и неохотой отличаю две вышеуказанные в кавычках разновидности граждан, но даже и экстраверта от шуроповерта интроверта ни в жизнь не отличу, те, кто сидят на трубах, и те, кому нужны деньги, — тоже, в основном, на одно лицо - и только тех, у кого заряжен револьвер, и тех, кто копает — ни с кем не перепутаешь, да и вообще никаких вопросов - делом люди заняты. Тот момент, когда многодельный и вполне оголтелый мета-интер-квази-гипер-анти-текст, работающий на разнополярном заряде «умище vs высокомерие», перестаёт быть вялотекущим развлечением для интеллектуальных меньшинств и начинает вдруг приносить прибыль, я тоже скорее всего не улавливаю. Уж, наверное, не тогда, когда текст этот обзаводится бодрой аннотацией один в один как у костюмированного триллера про драконов там, пиратов, а то и профессоров религиозной символики и дворцовые интриги всяческих невиданных зверей в пышных исторических джунглях. Это только товарищам-мракоборцам Соколову и Панчину каким-то совершенно паранормальным образом удаётся мимикрировать, гнездиться и успешно продаваться с эзотерических полочек - Лоуренса же Норфолка любой уважающий себя ценитель «исторических романов» и песни про вот новый поворот раскусит и выплюнет не доходя до кассы, если, конечно, у него не запланирована гибернация плавно перетекающая в эстивацию, а потом и в эвтаназию. Потому что читать Норфолка и не впасть в спячку, да ещё и выйти из неё целым и невредимым — решительно невозможно. Не читайте (особенно, если и этот текст уже бросили, потому что неохота гуглить эстивацию или, наоборот, уже успешно в неё впали — не стоит благодарности).

Я вот исторические книжки вообще не люблю — за всеми, кто их пишет зачем-то, бродит совершенно потерянный демон Титивиллус с тяжёлым мешком досадных ошибок и нелепостей и нудит: «Ну возьмите недорого...» (с тех пор, как отменили летописателей, переписчиков и всю их нехитрую оргтехнику, в аду этот мешок больше никому не интересен) — и ведь берут же! А потом рассказывают по ролям с проникновенными интонациями, как всё на самом деле было и в какой последовательности внучка за жучку бабка за дедку вытянули репку и какая из этого польза вышла. Ну их! Зато недостижимая возможность спячки, истории как иллюзии, звенящая пустота которой надежно зафиксирована слепым хроникёром засохшими чернилами на пустом пергаменте - кротовой норы для эскапистов (кто это?) - мне очень даже нравится. В ней что хорошо, в спячке? Кто спит — тот обедает? И это тоже, само собой. Но главное — сны. А сны тоже неплохо поддаются пересказу — тут, запоминайте, очень важно по пробуждении в окно не смотреть: в потолок, в ромбики на обоях, в репродукцию картины дона Диего Родригеса де Сильва-и-Веласкеса «Сдача Бреды», во внутреннюю сторону век — это пожалуйста, но только не в окно (то, что на мониторе, тоже считается) — иначе все ваши видения смоет хлоркой дневного света и зловредным электромагнитным излучением повседневности — нечего будет рассказывать. Если же данное условие выполнено — можно приступать, но быть готовым к тому, что все смысловые связки и прочие логические сухожилия, мгновения назад ещё казавшиеся такими прочными и понятными, - порваны и растянуты, и если только что вы прекрасно знали кто все эти люди, как можно через шахту лифта попасть в Копенгаген, по какому праву ваш кот раздаёт индульгенции, почему Путину ни в коем случае нельзя есть макароны и зачем Джованни Медичи понадобился носорог, то теперь.. кто он такой этот потерпевший? куда он пошёл? И кому вообще это интересно? Да что это я, в самом деле? Как будто бы первая, кто когда-либо пересказывал сны…

Погружение. Такое вполне может привидеться, если задремать под бормотание Дэвида Аттенборо и шум бесконечно падающей с низкого северного неба воды. Холодная вода падает в холодную воду, а юное и отмороженное Балтийское море поглотило волшебный город Винету — может за грехи, может — вследствие естественного процесса таяния льдов, "в море таится дьявол, и лик его непостижим", в море таится селёдка (и забудем временно, что где-то на поверхности в другом измерении сосредоточенно дымит трубкой один из Брэдбери) и во тьме кромешной едва шевелится мерзлая, никому не нужная нефть. Люди делятся на тех, кто ловит селёдку и тех, кто упрямо пытается строить Церковь на топкой глине и сыпучем песке, неуклонно сползающей в мелкую бездну — хлипкий форпост, только что возведенные на краю света развалины, на осыпающейся штукатурке которых нарисован мир, уже успевший стать тесным и не таким уж, оказывается, чудесным. На тех, кто сидит в бочках, погружаясь на дно в тщетных поисках невиданного, и тех, кто топит в бочках ведьм. Люди делятся на оторванные конечности, насаженные на пики головы и вспоротые животы. На жирные тела и души, улетающие сигнальными ракетами в складки низкого неба. На поганых и верных. Чёрных и белых. На испанцев и портингальцев. На тех, кто плывёт на запад, и тех, кто плывет на восток. Тех, кто обязательно встретится (и разделит друг друга на конечности, головы, животы и прочие пульсирующие органы), и не потому что Земля круглая, а потому, что все дороги по-прежнему ведут в Рим. Мир осыпается, поглощается, катится, корчится, рвётся, струится, меняется, перестаёт быть символом и становится реальностью, перестаёт быть реальностью и становится кошмаром, перестает быть кошмаром и становится текстом, текст делится на знаки и перестает быть, исчезает и появляется в другом месте - но в римском болоте завяз камень, а на камне — Папа, который тоже уже почти разделился на плесень и липовый мёд, но очень хочет узнать, сборет ли слон уникорна. Мир делится на слонов и уникорнов. Камни делятся крошением. В море нет дорог.

В глубинах. Море не делится. В бесконечном вращении на неустойчивой вертикальной оси победившей энтропии и малых литературных форм, море - это бесчеловечная горизонталь, уходящая за горизонт сиюминутных смыслов, самая изменчивая стихия, вечно пребывающая в движении текучая древняя метафора, и в то же время воплощение упорядоченного хаоса, объединяющая и отменяющая безразличная мощь, как языком слизывающая все сложносочиненные и надуманные знаки отличия: города, пап, слонов, носорогов, утлые судёнышки покорителей мира - утверждающая другую правду. Море и есть этот роман, то монотонно, приливами и отливами, неторопливо переиначивающий сам себя: снова и снова возвращаясь к минувшим событиям и словно нехотя, но неуклонно достигая грядущих, повторяющий ключевые фразы, «пока их значение не начинает извиваться и скользить», то внезапно обнажающий художественные приёмы до костей на самом дне, то до тошноты укачивая мёртвой зыбью труднопроницаемых аллегорий, то сметая их валом колючего и малоприятного откровения. И герой этого романа — он один всего, остальные, кто делится, не герои — Дикарь без имени (Сальвестро тоже переводится как дикарь — ну надо же) познавший всю горечь и правду моря, солёность и водянистость крови, заглянувший в глаза селёдок-каннибалов и людей-антропофагов, никак не могущий сгинуть — волны раз за разом выплёвывают его, утративший где-то в пути свой наивный и опасный цивилизованный довесок в лице глупого великана Бернардо, ни к какой цели не стремящийся, а лишь вечно убегающий, пытающийся скрыться — вот на него вся надежда и есть, на человека, выплюнутого морем: он привезёт на радость папе носорога, восстановит справедливость, остановит энтропию, вернёт монахов в Узедом. На самом деле — нет. Никуда вернуться нельзя. Ни в какую инносенс. Море никакой не роман.

Всплытие. Хорошо ли, привольно ли быть Лоуренсом Норфолком? Человеком, который не смотрит сны, а показывает их, уверенно, и даже как-то отстранённо, вращая ручку зонтика, не способного защитить ни от какого дождя, раскрашенного во все оттенки контролируемого безумия и тотальной его симуляции? Легко ли понимать, что слова сами по себе умнее любых мыслей? Кожа глубже того, что под ней скрывается? Наверное, это дар, почти неподъёмный. Такую книгу, как «Носорог», можно было бы сочинять всю жизнь, для кого-то она могла бы стать финишным и триумфальным opus magnum, после которого уже только мастер-классы давать, любуясь на свои благородные седины, отраженные в пустых глазах преданных падаванов (а кто-то никак не может перестать писать рецензию на него) Но.. Норфолк-то «Носорога», страшно подумать, в 33 написал, сразу вслед «Словарю Ламприера» (которым я в своё время швырялась в стену, в чем до сих пор не раскаялась — потому что нельзя же так над людьми издеваться: хочешь полистать что-нибудь « жуткое до дрожи и смешное до истерики» (аннотация!), а попадаешь на экзамен по умению читать вообще — жутко и смешно, особенно, если провалишься), а потом и «Вепрь» и «Пир Сатурналла» - перенасыщенные до своего рода минимализма, успешные за гранью понимания, и это ещё не конец. Как тебе такое, Малькольм Брэдбери?

Норфолка вполне можно было порвать на цитаты, чтоб вам проще было решить, желаете ли вы принять вызов. Но я не буду, разве чуть-чуть: «… любая тайнопись Бога, загрязняется от прикосновений и прячется под наносами, отлагающимися вследствие частого использования». Вместо этого я открыла наугад сборник крылатых латинских изречений — любое же подойдёт, как цементирующее, обезболивающее и действенное средство от лёгкого несварения мозга… И знаете, что там было написано? «Ducunt volentem fata, nolentem trahunt.» Желающего судьба ведёт, нежелающего — trahunt. Как-то так. Просыпаемся.

28 августа 2018
LiveLib

Поделиться

Ledi_Rovena

Оценил книгу

Приветствую всех в новом учебном году! Открывайте тетради и записывайте тему сегодняшней лекции: «Изготовление популярного литературного продукта на кулинарной основе».
Общее правило для любых литературных произведений: готовый продукт при потреблении проходит 6 зон восприятия вкуса. В этом едок и читатель абсолютно одинаковы.
1. Горький вкус – психологические и эмоциональные страдания персонажей (горечь одиночества, непонятости и т.п.).
2. Солёный вкус – физические страдания персонажей (пытки, побои, увечья и т.п.).
3. Сладкий вкус – психологическое и эмоциональное наслаждение персонажей (мечты, грёзы, фантазии, влюблённость, увлечения и т.п.).
4. Жгучий, острый вкус – физические наслаждения персонажей (секс, еда, спорт и т.п.).
5. Кислый вкус – длинные описания чего-либо и/или кого-либо (пейзажи, портреты, натюрморты), а также и рассуждения на религиозные, философские, политические и психологические темы.
6.И не так давно открытая зона – интенсивность вкуса«умами» .
В кулинарии используют глютамат натрия для насыщенности вкуса, а в литературе роль усилителя вкуса играют авторские повторы в тексте: мысль, идея или события повторяются на протяжении всего произведения прямым текстом или подаются в виде воспоминаний.

На сегодняшней лекции на примере «Пира Джона Сатурналла» я расскажу о главных составляющих успешного литературного продукта.

Дальше...

Для начала запишите рецепт, его обязательно спрошу на экзамене.

Возгласы с задних рядов: Опять рецепты! Банальщина! Надоело!

Кто там бухтит в задних рядах? Кому рецепты надоели? Пройдите к доске и прочитайте лекцию о литературной кулинарии, не прибегая к рецептам! Что, желающих нет? Тогда сидите тихо и записывайте!

Для приготовления нам понадобятся следующие ингредиенты:
Время– подойдёт эпоха достаточно старая, основательно забытая, но не совсем уж древняя. Лучше выбирать от 300 до 500 лет выдержки. Брать эпоху более выдержанную опасно – может попахивать плесенью или быть слишком кислой, а потому для массового продукта не подойдет.
Окаменелости и античность идут для изготовления блюд для гурманов, мало выдержанные( 100-150 лет) не дают подлинного вкуса, совсем молодое время (5 лет) используется только для изготовления литературного фастфуда – остывшее совершенно несъедобно.

Реплика со среднего ряда: А как определяется выдержка эпохи?

ЧТО?! Вы не знаете, как определять выдержку эпохи? Да это на 1 курсе изучают – время действия должно находиться в прошлом - от нашего времени на определенное количество лет!

В «Пире…» использован 17 век - это чуть более 300 лет выдержки – хороший выбор;
разлив произведен в английскую ёмкость – проверенная тара, неизменно пользуется популярностью на мировом рынке. Потребитель приучен к мысли, что «английское» означает «качественное».

Соль романа. Нужной концентрации соли в произведении можно добиться только используя кровь. Нет, не живую, вполне подойдет консервированная – война или массовая эпидемия. Не стоит злоупотреблять этим ингредиентом, иначе получится несъедобное блюдо.
В «Пире..» соль дана в идеальной концентрации – не больше, не меньше.

Далее, понадобится основа блюда – герой произведения. Лучше, чтобы он был из низов, изгой, но обладал какими-то выдающимися качествами. Можно использовать последнего представителя древних рас, отпрыска благородной фамилии, оторванного от аристократических родителей, и тому подобное. Здесь нужно использовать горечь страданий – это вызывает у читателя сопереживание.
В «Пире...» яркий пример прекрасно выбранного времени для введения горечи – страдающий ребенок всегда лучше страдающего взрослого. Это аксиома.
Да, напишите в примечаниях: страдающие мелкие животные действуют также хорошо на жалость читателя, вызывая у него слезоточивость.
Конечно, для продукта на кулинарной основе у ГГ (главного героя) должно быть сильно развитое чувство вкуса, что мы и видим в «Пире...». Для определения используется большое количество метафор и аллегорий – проверенное воздействие на читателя.

Чтобы приготовить любое стоящее блюдо, нужен жар – естественно, огонь страстей вполне подойдёт.
Но перед тем, как ставить блюдо на огонь, добавьте сладких грез и мечтаний, приятных воспоминаний о детстве. Зароните зернышко первой симпатии, капельку зарождающейся чувственности - опишите тонкую лодыжку, мелькнувшую под юбкой, форму груди и т.п.

Помните: нельзя пережаривать блюдо, поэтому томите на медленном огне симпатии, увлечения; потом доведите до кипения чувственности, но не переварите! Обилие острых эротических сцен портит вкус бесповоротно – переперченное блюдо большинство читателей употреблять не может.

Благородный цвет продукту добавят рифмованные строки. Если сможете достать подлинные авторские стихи – великолепно, если нет, то можно использовать фольклорные мотивы или добавить полуфабрикат (цитаты из других авторов).

А вот аромат обеспечат экзотические специи: мифы и легенды. Главное, не переборщить, лучше чуть-чуть не доложить, чем всыпать с избытком.

Теперь необходимая кислинка. Лучше всего идет описание домов и технологических процессов. В кулинарной книге «Пир…» - это кухня в усадьбе - прекрасный уксус, натуральный, что по нынешним временам большая редкость. Конечно, не бальзамический, но очень даже неплохой.
Использовать ли натуральную философию и психологию – это каждый решает сам. Это дорогие компоненты, их можно заменить более дешевыми – политикой и религией – тут все считают себя экспертами и специалистами, поэтому никто и не заметит, какого качества и свежести данные компоненты.

Заправить блюдо необходимо подлинным талантом писателя, но если он в дефиците, то можно использовать заменитель, идентичный натуральному.
Как отличить подлинный талант от заменителя? Очень просто: если вы не можете найти для произведения аналога, значит перед вами уникальный, неповторимый талант автора. А вот если начинаете сравнивать и вспоминать иные произведения, чтобы описать пробуемое – значит, заменитель, идентичный натуральному. У него всегда некий синтетический привкус.

Декорировать готовый продукт необходимо подлинными старыми кулинарными рецептами, притом, чем запутанней они будут и сложней, тем лучше смотрится и продается готовое блюдо.
Но самое главное в изготовление популярного продукта – это объем готового блюда. Очень маленький – до 100 стр. - часто имеет неяркий вкус, плохо выпечен, сырой текст.
Слишком большой - от 600стр. - трудно переварить, современный потребитель не справляется с такой тяжёлой пищей.
Поэтому лучший вариант - средний - 300-500 страниц.

Теперь для продажи необходима упаковка. Тут понадобится кто-то со стороны – художник. Обложка и иллюстрации должны быть простыми, понятными , но с элементами некой оригинальности. Если это дорого, то замените на тематическую ориентированность. Вот в «Пире..» на обложке столовые приборы (ложка, вилка, нож) - и сразу понятно: речь пойдёт о еде. Иллюстрации животных, фруктов, овощей, трав и кухонной утвари усиливают впечатление.Черно-белые всегда означают старину и хорошо идут в эконом-вариантах.

Не стоит думать, что приготовленный по такому рецепту продукт плох – ни в коем разе! Гурманов в мире мало, а тех, кто нуждается в печатной пище, много. Для успешной деятельности нельзя совсем опускаться и потакать грубым вкусам, но и воспарять в горние выси литературного изыска не стоит – это плохо продаётся.
В конце концов, икру и благородное вино употребляют по большим праздникам, а качественная пицца и пиво радуют каждый день.
А если вы сможете изготовить продукт с ароматом, идентичном натуральному, то потребитель будет вам благодарен!
Вот посмотрите «Пир Джона Сатурналла» - это же ЧИПСЫ СО ВКУСОМ СВЕЖАЙШИХ УСТРИЦ!
Свежо, оригинально и совершенно недорого!

Реплика с первого ряда: Но это же не соответствует классической литературной продукции 18-20 века, фи!

Запомните, студенты: литературный продукт редко переживает время своего изготовления – быстро портится. Я говорю о вкусе, а не о пропиаренности продукта.
Многие изысканные литературные вина 18 века в 21 превратились в уксус, нетленные пироги 19 века не более, чем слежавшиеся до каменности галеты, а сочная мясистая проза 20 века – армейские консервы, хорошо если не для служебных собак.

96% аудитории никогда не сможет написать книгу, даже кулинарную.
4% настолько талантливы, что лекции им вообще ни к чему.

На этом все.
Всем спасибо.
Все свободны.

8 сентября 2014
LiveLib

Поделиться

satanakoga

Оценил книгу

Под огромным впечатлением. Сложный, яростный текст. Настоящее исчадие постмодернизма: смешно до истерики, скучно до зевоты, увлекательно, захватывающе, безумно, волшебно, мрачно.
В итоге я не смогла это читать. Но и бросить не смогла, потому что меня принципиально задела эта непонятная преграда. А потом уже не смогла остановиться. Кто бы мне сказал, что я буду читать детективно-мистическую историю об осаде Ла-Рошели, махинациях Ост-Индской торговой компании, тайных обществах, владеющих несметными сокровищами, историю, до отказа нафаршированную древнегреческим эпосом, конспирологическими примочками и заговорами? Скукота же. Ага. И не оторваться.
Изнутри это совершенно невероятное нагромождение событий, персонажей и процессов, которые бесконечно наслаиваются друг на друга. Сюжет несётся с безумием эриний, увлекая в свой лабиринт незадачливого Джона Ламприера, который блеет о своей потерянной Джульетте и знает только то, что ему позволят узнать вершители его судьбы. Марионетка, игрушка, камикадзе.
Раблезианская попойка Поросячьего клуба, битва домино, двадцать семь боевых черепах, пропавшие корабли, ангел мщения, лондонские катакомбы, блуждания в заснеженном болоте, престарелые пираты, механические куклы, ассасины, выкрутасы апельсиновых деревьев и словарь Ламприера - тот самый, который начало и конец всему. Источник и проклятие. Вот такой гоголь-моголь, советую залпом не пить, чревато.
А ведь Норфолкмы, женщины, можем делать с мужчинами все, что захотим в итоге сделает с Лондоном всё, что захочет.
Это что-то!

P.S. Как раз не советую, подобно другим рецензентам, начинать читать с послесловия переводчика, потому что оно запугивает бездной элементов, которые подразумевались, перекликались и притаились в тексте. Мне было интереснее о них узнать после. Поумнеть не поумнела, но зато узнала, почему удод такой удод, что же на самом деле значит миазма, и что в романе, кроме нумерологических фокусов, ещё полно других словарей, только тсс, я ничего не говорила. Ищите сами.

11 мая 2013
LiveLib

Поделиться

Anthropos

Оценил книгу

Кому по силам книга? Для начала
Хорошей книги требуются зори,
А к ним - века, сражения и море,
Чтоб сталкивало всех и разлучало.

(Хорхе Луис Борхес «Ариост и арабы»)

Море в начале книги имеется. Суровое северное море, не котел разогретого супа. Его приливы и отливы смывают утесы в море, уменьшая размеры Европы. Его стихия погребает языческий город на дне времени и серьезно нарушает фундамент, на котором стоит храм единой веры. Увы, строители последнего не вспомнили благостное имя Петра и доверились коварной глине. Морю, в общем-то, все равно, чьи стены будут разбивать волны, на чьих зубах будет от боли скрипеть песок, у кого будут рождаться стихи на берегу, как осложненье после кори, или проза, как мозаика из обломков корабля. На северное море может сбежать отпрыск, туда же может вернуться изгнанник, язычник, вестник беды, единственная надежда мечтательного приора. Я много могу писать про северное море, про дирижирующего старика-голландца, про лишенный меры бред, про вечную тоску селедки, кусающей себя за собственный хвост.

Я могу, но есть нюанс. Ни одно северное море не живет само по себе. Мировой океан един, в этом его сила, в этом его неоднозначность. Когда Одиссей собирался на пурпурногрудых кораблях искать людей, не солящих пищи, он мог себе позволить роскошь отправиться куда глаза глядят. Ко времени Колумба и Магеллана, люди уже примерно представляли, как мир выглядит, что до Индии можно добраться, держа курс и на запад, и на восток, что носороги в Дании не водятся, а любая дорога имеет два направления: в Рим и из Рима. Вот и автор заставляет своих персонажей перемещаться по свету, а связующим звеном назначает море – объединяющий и разделяющий символ.

Человечество давно использует море в качестве метафоры. Известно, что стократ благородней тот, кто при взгляде на толпу не сравнит ее с морем. Даже если дело происходит в Риме, где не достроенным еще маяком возвышается над волнами паломников собор святого Петра. Не сравнит армию, стремящуюся стереть с лица земли город Прато, с надвигающейся бурей. Не использует парусник, чтобы описать вечного странника, искателя, открывателя нового. Не поместит, в конце концов, носорога в трюм плывущего корабля, чтобы сатирически показать конец Европы образца 19 века. Потому что невозможно. Сколько можно одни и те же символы развешивать на каждом углу, как связки лука на пригородном базаре? Нужно избегать… или обыгрывать.

Норфолк, как настоящий постмодернист, выбирает второй путь. Пройдите железным гребнем по его тексту и вычлените то, что не является отсылкой, метафорой и иронией. Что останется – море? Я про него уже достаточно написал. Автор не стесняется дать пинок под зад церкви, красоте, любви и так далее по списку, что составили писатели 20 века. Но ведь не только пинает, еще и творит образы. Если въезд в Рим бродяги на мертвом носороге, вознесение над жаждущей зрелищ толпой фальшивого папы-слепца и куски хлеба, летящие в ту самую толпу от взорвавшегося чучела – все они не являются явно ироническими, но мощными (анти)христианскими символами, то я готов публично принять католичество. Ладно католичество, я готов принять язычество, если события в диких местах не являются сильнейшей пародией на «цивилизованный» мир. Где драма, трагедия и комедия могут вполне счастливо сочетаться? Конечно, на палубе провонявшего мочой корабля, на который боятся ступить крысы, а люди вполне себе успешно плывут и даже имеют конкретные цели. (Вам не смешно? Мне очень.) Или вот возвращение корабля, везущего носорога. Если та буря почти у порога дома не самая символическая со времен подарка Эола, то выкиньте собрание классической литературы на помойку, читатель, что эти книжки пыль собирают.

Автор показывает нам жизни человеческие. Они не слишком разнообразны, но изобразить их можно различно. Автор использует фильтры. Отвращение – если сытый человек рыгает, то громко, если выпускает ветры, то демонстративно. Сведенную к эпатажу реалистичность – если монах мастурбирует, то зачем это скрывать. Есть секс – самый разный, от классического до «кровавой наездницы», это придает чтению пикантности (извините за скрытый каламбур). А на фоне этого чистый образ девочки в белом платье, что ведет в болото, к смерти, в город и из него, людей и крыс, а все ради сложной игры. Вообще в книжке искать светлое и доброе достаточно сложно, если в первой главе самое жуткое даже не убийство матери на глазах ребенка, а селедки-каннибалы, то дальше череда смертей идет своим порядком и заканчивается, собственно, где и начиналась – в северном море. И к этому времени уже никого не жалко.

Жалко, что не состоялось противостояния слона и носорога. Что не нашлось девственницы для единорога. Что не описано окончательное обрушение монастыря. Папе не отомстили за Прато. Крысы договорились с котом. Книга закончилась логично.

Я могу высказать в конце рецензии свой восторг Норфолку. Но, наверное, будет лучше, читатель, если я напишу концовку стихотворения Борхеса (начало – в эпиграфе, среднюю часть найди самостоятельно). Эта концовка и идеально подходит к концовке романа. И вводит элемент времени, которое тоже важно в книге, пусть меньше, чем море. И еще она говорит о читателе, к которому направлено произведение. Да-да, читатель, чтение этого романа было не напрасным, но помни, море и время смоют и тебя, и Норфолка, и воспоминание о Вечном городе. Этот символ бесконечной конечности остается даже после того, как постмодернист обыграл все остальное.

Известность —
Одна из разновидностей забвенья.
Вечерний луч, тусклея на излете,
Касается покинутого тома,
И беглый свет скользит по золотому
Тисненью на ненужном переплете.
Безгласный том плывет по запустенью
Библиотеки через тьму ночную,
Столетье за столетием минуя
И мой удел, мелькнувший как виденье.
27 августа 2018
LiveLib

Поделиться

satanakoga

Оценил книгу

Часть романтическая

Что сверху?
Нежное прозрачное желе, которое на вид куда как лучше, чем на вкус.
Завязь истории. Пасторальные виды, любовь к матери, таинственная книга, приручение демона в горле, который и поведёт нашего Джона за собой. Познание Пира.
Пир принадлежит всем.

Что в середине?
Соль, горечь - голод, боль, смерть, утрата, тяжёлый труд.
Пир принадлежит повару?

Что на дне?
Медовая сладость. Сквозь желейные слои можно рассмотреть сокровища - тонко изготовленные любовь, страсть, кислицы в сливках, сахарные украшения для любимой, пояс из плюща.
Пир принадлежит двоим, даже если он - одно яблоко.

Часть прагматическая

Норфолк, честно говоря, своим "Пиром.." даже смутил. Уж не я ли ожидала зубодробительных изысков, толп античных персонажей, замаскировавшихся под современников, аллегорий, намёков, каверзных загадок и захватывающих дух кульбитов?
Ожидала, да, точила зубы, изрядно истёртые в своё время о "Словарь Ламприера".
А в результате получила нечто совсем иное, как будто бы приготовившись отведать окаменевший в прошлом году пряник, я погрузила зубы в нежнейшую желейную начинку. Никакого сопротивления, никакого насилия над кругозором и интеллектом запуганного читателя.
Это красивая сказка. О любви, о вере, о том, как приготовить свой собственный пир из того, что предложит тебе жизнь. Даже если это вялая брюква, сухари и кислые яблоки.
Каждый человек - мастер своего пира, но что может знать об этом повар, который всего лишь обслуживает именитый банкет, ведь он занят сменой блюд и уборкой объедков. Не поднимай головы, не витай в облаках и не спускай глаз с проклятой кастрюли - а ну как снова выкипит.
Джон Сатурналл достигнет большего, ему удастся заставить есть саму царевну Несмеяну, в нашем случае - Неедяку - Лукрецию.
И какая Ева здесь устоит?
Норфолк был бы не Норфолком, если бы не вложил в своих героев чуточку архетипов и изрядную щепотку мифологии. И потому не следует удивляться, что влюблённые насмерть ссорятся из-за старинного предания. Ну не могут они иначе. Так уж их приготовили.

Как приготовить Пир вопреки прошедшим годам, скверному характеру, обидам, ожиданиям, лишениям?
Да точно так же, как и раньше - с фантазией и страстью.

10 сентября 2014
LiveLib

Поделиться

Elessar

Оценил книгу

Замечательный, мощный и типично норфолковский роман. При этом восприятие, кажется, играет со мной в странные игры: это не самая структурно сложная, не самая хитро отделанная и даже не самая дружелюбная к читателю книга автора, но как по мне, в "Носороге" есть нечто общее со всеми остальными романами. Перед нами этакая квинтэссенция творчества, с которой, как мне теперь думается, и следует начинать знакомство с автором.

С самого начала роман перекликается с "Пиром Джона Сатурналла". То есть, разумеется, всё совсем наоборот - та же тема дикаря, язычника, которому суждено столкнуться с цивилизацией, претерпевает метаморфозы и вновь проявляется в образе Джона. Нофролковский герой вообще существо слегка не от мира сего, приобщенное к трудноуловимому и не менее трудно выразимому сакральному знанию. Разница лишь в том, как это отражается в мировосприятии персонажей. Ламприер пугающе долго ничего не замечает, Сальвестро слышит где-то на периферии сознания смутные шепоты духов, герои "Вепря" все прекрасно понимают, но старательно разыгрывают иллюзию счастливого неведения, ну а Сатурналл берется изменить мир и где-то даже преуспевает.

Формально перед нами исторический роман с целым рядом отступлений и выполненных в разных стилях увертюр. Тут и описание монастырского быта, и знакомые по "Словарю" катакомбы города, где в темных закоулках улиц рождаются новые мифы, и морское плавание в дальние страны, и авантюрно-интриганская проза, и самый настоящий волшебно-мифологический роман. Но главной, как мне кажется, является тема зла, рабства и угнетения, противостояния несвободе. Здешний носорог всего лишь фикция, подобно вепрю, он лишь указывает на истинное зло. В конце концов, это просто маска, набитое тестом чучело, очередной способ уйти от главной битвы. Сразить вепря, добыть носорога - и умыть руки. Настоящее зло всегда скрыто во тьме. И вот, когда герои решают наконец бросить ему вызов, начинается подлинное противостояние - противостояние собственному бессилию. Именно это сломало Соломона Мемеля, именно этого не выдержал капитан Диего. Сальвестро встретился с Папой и предъявил счет за резню в Прато, но это не облегчило его груз. Так или иначе, он остается бессилен навеки, ведь он сам был там. После этого любое сведение счетов становится местью, но не судом, бессмысленной и обреченной на провал попыткой восстановить справедливость. Это понимают герои "Вепря", и к этому же после своего паломничества туда и обратно приходит Сальвестро. То, что казалось великой битвой, обернулось фарсом, и герои застывает между двух миров, между тьмой и светом. Разница лишь в том, что Соломон и Сальвестро идут в разные стороны. В мрачном и далеком средневековье нельзя поразить даже видимость зла, свергнуть диктатора и казнить палача. Пройдя свой путь до конца, Мемель находит "своих". Сальвестро же, реликт давно ушедшей эпохи, остается один и уходит во мрак, куда до того ушел весь его народ.

Но что-то меня занесло, давайте теперь поговорим о том, что ждет читателя, который знать не знает никакого Нофролка и вообще открыл книгу случайно. Перед нами превосходно отделанный, выполненный с невероятной деталировкой авантюрно-исторический роман об интригах папского двора и противостоянии португальцев и испанцев за первенство в освоении новых территорий. Средневековье у нас мрачное и неприглядное, с крысами, язвами, струпьями и прочей мерзостью. Местами Норфолк совершенно сознательно доводит градус мерзости до предела, переводя происходящее в фарс, и тем спасает уставшего от мрачной серьёзности читателя. Получается, что это все как будто в шутку, не по-настоящему. И тем отчетливее эмоционально воспринимается мерзость совершенно реалистическая и жуткая, скрытая в мелочах. Большая часть сюжета разворачивается в Риме, так что это наверняка придется по душе любителям Италии. Хотя, пожалуй, они рискуют увидеть свой любимый город совсем не таким, как он им рисовался в мечтах. Структурно же "Носорог" это история героя-хюбриста, бросающего вызов традиционному порядку вещей, борца за свободу в мире, где насилие и рабство являются единственной возможной нормой. При этом самый важный путь Сальвестро пролегает в глубине его души, это своеобразный поиск равновесия в ставшем с ног на голову мире. Несмотря на стилистические изыски и прихотливо раскрученный сюжет, финал остается висеть в воздухе последней несыгранной нотой - читателю предлагается искать ответы в глубине норфолковского калейдоскопа идей, они скрыты за слоями текста, как бронзовый слепок Эзе Нри оказывается скрыт под слоями глины. По моему скромному мнению, вершины своего мастерства Норфолк достигает в "Обличье вепря", а "Пир Джона Сатурналла" будет наиболее понятен для неискушенного читателя. Но если вы стремитесь именно разобраться в Норфолке и решить для себя, ваш ли это автор, имеет смысл взяться именно за этот роман.

9 сентября 2014
LiveLib

Поделиться

luffa

Оценил книгу

— Я хочу лишь спросить, ваше величество, какая сладость может скрываться под горькой коркой?

"В глубине, под соленым слоем, желе осталось сладким", как и книга Лоуренса Норфорлка: открываешь и не понимаешь ни строчки, но потом, "под слоем соли" таиться истинное наслаждение. Я очень часто отношусь с пренебрежением к книгам, которые пугают меня своими описаниями, особенно, если к каждому изданию оно свое. Но одно могу сказать точно, к таким книгам как "Пир" нельзя читать описаний, нужно просто наслаждаться этим горьким незнанием. В конце концов, чтобы вы не прочитали - в книге вы найдете совершенно противоположное.

Что представляет из себя "Пир"? Можно разделить весь рассказ на три эпизода.
- Религия против "язычества"
Первое, конечно хоть и отнимает большую половину повествования, постоянные объяснение повторения о грехе Евы, о "страданиях" женщин, бушующие священники, охота на ведьм, где был рай и был ли он. После всего этого переход к середине книги, кажется переходом из каменного века в железный. Мне постоянно было страшно, что сейчас выдумают священники и сотворят с несчастными женщинами - это уже не религия, а зверство.
"Пир" тоже существовал в книге обрывками. Рассказы матери Джона, его собственные истории, тайны, которые окутывают в самом прямом смысле. Я до конца не поняла "Пир" и потерянный рай - одно и тоже или нет.

- Любовь
Отдельное спасибо за украшение этой истории - любовная линия. Я бы не назвала это любовью с первого взгляда, но все было понятно, что любовь есть - сначала странная, потом пламенная, но пламя это приводит к пожару, который уничтожает все на своем пути и никому нету от него спасения. Мне не нравилась Лукреция: своенравная, капризная, она поступала по своему всю свою юность, но когда ей надо было решить счастье своего "рая" она решила сделать, как от нее хотели другие. Это значительно подпортило мне концовку, да и общее впечатление - я не люблю подобные финалы.

- Пир, не как явление, а как вкуснейшие и сочные описания яств, которые только может читать человек, особенно, когда он голоден.
Знаете, я читала эту книгу и не ела ничего, можете представить с какими эмоциями я ее читала. Мне хотелось всего, что там описывалось - даже ту корочку хлеба, которая создала тот союз. Видимо за эти сладостные речи о еде, о "Пире", роман Норфолка и попал когда-то в список моих хотелок. Отдельное спасибо за "сладкие оковы", я улыбалась, когда читала это.

В целом, как может поменяться мнение о книге: от незнания до почти безграничной симпатии. Самое главное в этой книге, прожить первые страницы истории, дождаться когда судьба занесет Джона в усадьбу сера Уильяма и тут начнется самое сладкое...

Ева подарила Адаму одно только яблоко. Но это все равно был Пир.

24 сентября 2014
LiveLib

Поделиться

rhanigusto

Оценил книгу

…русско-норфолкский разговорник…

…есть книги, которые настраивают читателя на определённый лад. А есть и другие, под которые приходится подстраиваться самостоятельно. В случае с дебютом англичанина Лоуренса Норфолка, правда, отыскивать такое желание придется с сухим, мучительным скрипом. «Словарь…» отстранён и даже инертен. Без вдумчивого и рассудительного отношения к своему внутреннему наполнению, роман ведёт себя как шторм, пойманный в закупоренную бутыль. Не имеющий шансов, да и не слишком заинтересованный в том, чтобы выбраться, он размеренно поворачивается внутри прозрачной темницы, являя наблюдателям искажённые свои внутренности. Будучи же выпущенным, он представляется, наполовину сокрытой в пучине и алчно впитывающей закатный свет, гороподобной громадой айсберга, курсирующей на фоне надвигающегося арктического циклона. Пройдет он мимо, или сквозь вас, зависит от персональных навыков чтения. И, в не меньшей степени, от того, чего конкретно вам в данный момент хотелось бы получить. И что вы, читатель, способны у него, романа, самостоятельно взять. В противном случае «Словарь…» не даст вам ничего, кроме воспалённых глаз, головной боли и печали о потерянном времени. Останется — говоря словами самого Норфолка — «загадочной историей без конца и начала, местами без всякого смысла». Запечатлённым в сознании, растянутым из одного мгновения в пространстве на сотни лет во времени, редакторским спазмом. Нелепой, неприятной, ничем не похожей на книгу инсталляцией. Напоминающей коллективную дуэль на средневековых аркебузах, назначенную в задымлённом клозете ресторации для курящих. Дуэлянты разбросаны самсоновой мощью отдачи, секунданты падают в обморок, доктора не знают кого откачивать. Случайные очевидцы с остервенелым упорством растирают слезящиеся от смога глаза, силясь хоть что-нибудь разглядеть…

…самому же Норфолку оченно хочется быть Пинчоном. В крайнем случае — Джойсом. И чтоб серьёзно, без дураков. Но вследствие недостатка лет в графе «возраст» и, как результат, дефицита умудрённой сдержанности, литературный дебют превращается в раблезианский, разобщённый поток сознания. Который вдруг, ни с того ни с сего, на ровном месте пробуксовывает в самых невинных, бытовых практически, отступлениях. Читать получившееся наскоком, от скуки, не получится. Да и не стоит — утонете. К примеру, если автор взялся описывать любые подробности, будь-то архитектурные изыски зданий, разнородность предметов декора или панорама деталей вида из окна, будьте уверены — делать он станет это с бесконечной решительной размеренностью океанского прибоя. Не каждый читатель выдержит подобное давление. И уж точно далеко не у всех достанет сил к сопротивлению на всю продолжительность обширного объёма «Словаря…». Ведь страниц здесь и без того немало, но тягучий, душный и разрежённый слог превращает чтение каждой пары абзацев в героическое форсирование селевого потока. Без страховки, в стоптанных домашних тапках и тренировочных штанах с лампасами и пузырями на коленях…

…с порога, с обложки, с аннотации нам тычут в лицо аттестатом премии имени Сомерсета Моэма. И тут важно понимать — Моэм не Букер. Даже не рядом. И бравировать этим фактом, конечно, можно и нужно, но желательно всё таки делать это спокойно, сдержанно, без фанатизма. Да, кое-кто из награждённых получал опосля и Букеровскую дотацию. Эмис, Найпол, Макьюэн, Барнс. А кто-то — и нет. Ле Карре. Акройд. Остается только надеяться, что «Словарь…» не окажется вершиной мастерства автора, и лучшее творение Норфолка, достойное по крайней мере шортлиста главной британской книгопремии, ещё впереди…

…сухой остаток оказывается таковым, что в случае, если вам вдруг зачем-то захотелось измерить свой запас терпения, усидчивости и целеустремленности — прочесть рекомое определённо, и даже — настоятельно, рекомендуется…

26 августа 2013
LiveLib

Поделиться