Книга или автор
0,0
0 читателей оценили
172 печ. страниц
2019 год
16+

Покрути калейдоскоп
Людей неинтересных в мире нет
Лариса Агафонова

© Лариса Агафонова, 2020

ISBN 978-5-0050-6046-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Покрути калейдоскоп

Людей неинтересных в мире нет.

Их судьбы – как истории планет.

У каждой всё особое, своё,

И нет планет, похожих на неё.

Евгений Евтушенко


ТАТКА-ХУДОЖНИЦА

Вся эта маленькая повесть —

попытка догадаться,

как вершит Художник тяжкий поиск

и что живет в его зрачках.

Белла Ахмадулина

– Татка, зараза такая, ты опять проспала, ути-куры не кормлены, а она дрыхнет, бездельница, – хриплый голос снова вырвал Татку из нервного забытья.

– Встаю, уже встаю, – привычно, самой себе, пробормотала женщина, помотала головой, села на кровати и открыла выцветшие от времени, но всё ещё голубые глаза.

Старый сон, как будильник, поднимал Татку с постели последние вот уже, страшно сказать, почти шестьдесят лет. Поначалу она пыталась с ним бороться: закрывалась подушкой, запивала спиртным, заглушала криком сына, а потом раннего внука, – ничего не помогало; снова и снова голос отца будил Татку каждое утро.

Татке шестьдесят пять, она легка на подъем, бодра и весела, как и тридцать лет назад. Лишь морщинистое лицо и покрытые пигментными пятнышками руки выдают возраст.

Наташей её никогда не называли. Весь свой немаленький век она – Тата, Татка, Татуся. Хотя нет, в дипломе художественного училища записано – Наталья Дмитриевна Вострякова. Да уж, и Востряковой она уже давно быть перестала. Как будто всё это случилось в другой жизни: художественное училище, любимый, единственный и неповторимый муж и грандиозные планы на будущее.

В жизни она так и осталась Таткой, даже внуки называют ласково Таточкой, Татусей, но никогда бабой Наташей.

Старый, надоевший, знакомый до мельчайшей картинки сон, вернул Татку в детство. Она редко поддавалась ностальгии: слишком больно было осознавать, что жизнь-то, поди, клонится к закату, слишком горько рассматривать в калейдоскопе лет своё прошлое… А сегодня накрыло полотном потрескавшихся воспоминаний, и не выбраться, ни вздохнуть.

До пятнадцати лет Татка с отцом и младшим братом прожила в деревне. Старый саманный домик с глиняным полом, низкий потолок, маленькие полуслепые окошки, неожиданно богатые резные ставни и запахи: свежего парного молока, влажного навоза и цветущих яблонь, – стоит закрыть глаза, и перед глазами стоит картинка из далёкого детства.

Таткин отец, дядя Митя, как величала его вся деревня до самой смерти, был плотником. Тысяча девятьсот тридцатого года рождения, он не участвовал в Великой Отечественной войне, хотя и хлебнул лиха в страшные, кровавые, голодные годы в оккупации. Но аккурат в мае тысяча девятьсот сорок пятого, когда вся страна, покалеченная, но не сломленная, выдохнула полной грудью, нарвался в поле на оставленную фашистами мину и остался без ноги…

Каково это, деревенскому пацану, единственной надежде и опоре овдовевшей матери и трёх младших сестёр, в одночасье оказаться обузой? Стать нахлебником, пусть и временно? Заставить мать снова лить слёзы? И самому выть от боли и беспомощности?

Татка иногда, когда отец крепко принимал на грудь и позволял себе говорить о прошлом, жалела его как маленького, баюкала у себя на груди, рассматривая на знакомом морщинистом лице полустёртые черты лопоухого, загорелого до черноты, худющего мальчишки, попавшего в беду.

Из рассказов тёток, отцовых сестёр, Татка знала, что их Митька, кусая губы до крови, чтобы не орать от боли, в самодельном деревянном протезе, пахал и косил, ставил забор и клал саманные кирпичи, восстанавливая покосившуюся хату. По ночам не мог уснуть, втирая в пылающий огнём обрубок ноги пряные травы, приготовленные сельской знахаркой, столетней бабкой, выходившей десятки раненых во время войны.

Несмотря на увечье, он слыл завидным кавалером в деревне, парней ведь после войны почти не осталось, выбор и без того невелик. А что без ноги, так это ничего. Голова ведь на месте, руки работящие, спина крепкая. Только Митька, пока двух сестёр замуж не пристроил (младшая Танька так и осталась в девках), сам не женился. Дождалась его школьная зазноба, Таткина мать, Валя, родила одного за другим двух детей, Татку и Витьку, да и померла вторыми родами. И остался Митька один с двумя детьми на шее. Сёстры, конечно, брата не бросили, младшего Витьку и вовсе выходили, выкормили, Татку женским премудростям научили, да только без матери всё равно несладко. Мачеху в дом Митька не привёл, как сказал сразу: «Сами справимся», – так и прожил бобылём весь свой век.

Отец работал плотником, умел починить или сделать заново всё, начиная от табуретки и заканчивая узорчатыми воротами перед правлением колхоза. Татка росла помощницей, к шести годам лихо управлялась на кухне, скребла пол и мазала саманные стены дома. Витька же, сто раз лупленный отцом за безделье, так и норовил убежать с друзьями на реку или в лес, опасаясь родительского гнева и тяжёлой руки, возвращался затемно, просачивался на полати и затихал, как мышка. Татка, жалея брата, оставляла ему еду и тихонько кормила непутёвого мальца. Так и выросли у дяди Мити двое детей: работящая Татка и Витька-балбес.

Сколько себя помнит, Татка всегда рисовала. Палочкой на песке, угольком на стене, дефицитными цветными карандашами на серых листочках, выпрошенных у соседки, потом в школьных тетрадках, за что не раз получала нагоняй от строгой учительницы начальной школы.

Иногда за рисованием засиживалась допоздна, утром просыпала, вот тогда-то отец и будил свою «хозяюшку» неласковыми словами: «Татка, зараза такая, ты опять проспала, ути-куры не кормлены, а она дрыхнет, бездельница». Татка не обижалась, да и отец не зло кричал, так, для порядка, воспитывал. Но вот врезались в память слова, и хоть что им, будят, тревожат постаревшую Татку, возвращают в покрытое густой дымкой времён прошлое.

Ещё Татка шила. Время-то было какое: где уж там новые вещи купить, особенно в деревне. Вот и шили бабы всё, начиная от нательного белья и заканчивая пальто из колючего драпа. Тётка Таня, самая младшая сестра отца, научила Татку всем премудростям кроя и швейного дела. Сама она обшивала полдеревни, тем и жила. Хроменькая с детства, девушка стеснялась своего уродства и предпочитала не выходить со двора. А за допотопной ножной швейной машинкой Танька преображалась: придумывала фасоны, выкраивала и строчила, из любой дерюжки могла сотворить шедевр.

– У тебя, Татка, руки из правильного места растут, – приговаривала тётка Таня, видя, как племянница, которой приходилось подкладывать подушку на стульчик, чтобы она видела строчку, высунув язычок от усердия и нахмурившись, ведёт ровнёхонькую строчку. – Вот окончишь девять классов, поедешь в швейное училище, будешь большие деньги зарабатывать.

– Я рисовать хочу, а не шить, – серьёзно, как старушка, качала головой Татка.

– Да что твоё рисование, так, одно баловство. Вот портниха – это уважаемая профессия в городе, я в газете читала, – хроменькая Таня мечтала когда-нибудь побывать за пределами родной деревни.

– А ты сама поедешь в город? – с любопытством замирала Татка.

– Куда мне? – вздыхала тётка. – Я свой век буду здесь куковать, – и смахивала некстати набежавшую слезу.

Жалостливая Татка прижималась к хромоножке, всем своим детским сердечком сочувствуя чужой печали.

Школьная учительница химии, физики и ещё парочки предметов (в их девятилетке было всего три учителя старших классов) первой обратила внимание на способности Татки к рисованию. Поначалу девочка оформляла стенгазету, отдуваясь за всю школу, потом её рисунки стали вешать на стены в правлении колхоза, так сказать, для несения культуры в массы.

– Девочка подаёт надежды, ей бы в город поехать, в художественное училище поступить, – убеждала учительница дядю Митю.

– Да какое там художественное? Малевать всю жизнь красками? А кормить её кто будет в этом училище? Да и нравы там небось не для деревенской девчонки, – отец сердился, стучал своей палкой по полу, а Татка недоумевала:

– Как можно подавать надежды? Кому? Вот в баскетболе, там «да», подают. Ну так это мячик, и его принимает другой игрок. А надежду кто? – удивлялась девочка, несмотря на маленький рост играющая в баскетбол. У них в школе принимали в команду всех. А где после войны вырастали высокие дети? На каком корме?

И всё-таки отец отпустил Татку учиться. Помогла, как ни странно, старенькая бабушка, Митькина мать. Она жила с младшей дочкой, хромоножкой Танькой. Ногами к старости слаба стала, а разум сохранила ясный до самой смерти. Как-то раз зазвала она Татку с отцом в гости, да и вытащила из старенького, чудом сохранившегося альбома с ветхими рассыпающимися страничками несколько рисунков на пожелтевшей от времени бумаге. Татка с восхищением разглядывала чёрно-белые портреты деревенских девчонок и мальчишек, до мельчайших деталей прорисованные черты, оттенки эмоций, различимые на детских мордашках.

– Баб Мань, кто это рисовал?

– Я, Татка, по молодости везде рисовала, на стенках, как ты, угольком картинки всякие выписывала, а мать меня хворостиной за то лупила. Отбила всякую охоту рисовать. А эти листочки мне солдатик один подарил, он у нас в сорок первом после ранения отлёживался, прятали мы его от фашистов. Я после похоронки на мужа и старшего сына сама не своя была, вот он мне и подсунул бумагу, рисуй, мол, боль свою. Я и рисовала. Он даже парочку портретов с собой забрал, на память. Говорил, что талант у меня. А эти остались. Ты, Митька, у девчонки-то своей карандаши не отбирай. Пусть рисует. Может, толк какой из этого будет.

– Пусть сначала школу окончит, – бурчал отец, но уже не зло, а, скорее, по привычке.

В училище Татку собирали всей родней. А как же: первая из Востряковых уезжает в большую жизнь. И вернётся ли: ещё вопрос. Тётки плакали, отец и тот потирал глаза, то ли от невесть откуда взявшейся соринки, то ли и впрямь слеза набежала. Баба Маня не дожила, но успела взять с Митьки слово, что отпустит дочку учиться на художника. Даже шалопай Витька, понимая серьёзность момента, не сбежал, как обычно с пацанами на реку, а стоял, переминаясь с ноги на ногу, нахмурившись и почёсывая вихрастую голову грязными пальцами.

Хромоножка Танька обняла Татку и на ухо прошептала свой наказ:

– Ты мне там рисуй всё, что видишь, хоть на картинках посмотрю, какой он, город.

– Я вот обустроюсь и в гости тебя позову, – уткнувшись ей в плечо, бормотнула Татка и всхлипнула.

– Не хнычь, Татка, у тебя впереди целая жизнь.

– Ты давай там, дочка, не подведи Востряковых, учись хорошо, да смотри у меня, парней близко не подпускай. Мала ещё, – отец обнял маленькую, как воробышек Татку, а тётка Танька втихаря перекрестила племянницу.

Сосед отвёз Татку на бричке до соседней деревни, откуда девушка рейсовым автобусом добралась до железнодорожной станции, и поезд увёз её в новое настоящее, неведомое, но оттого ещё более удивительное и манящее.

В училище Татку приняли сразу. Отсутствие техники рисования с лихвой компенсировалось талантом и поразительной работоспособностью: девушка могла рисовать часами, забывая про еду и сон. И без того худенькая, за первый месяц учёбы она отощала совсем и стала почти прозрачной. Одна из преподавательниц, старушка с манерами великосветской дамы, Инна Васильевна, взяла Татку под своё крыло и почти силой заставляла девчонку ходить в студенческую столовую и регулярно питаться. Она единственная, кто называл студентку Натальей.

– Какая Татка? Это не имя, а кличка какая-то. Ты же собираешься стать художницей, а где ты видела художников с прозвищами? Наталья Вострякова – вот это, я понимаю, имя.

Татка в ответ слабо улыбалась и пожимала плечами, ей было всё равно, как к ней обращаются, лишь бы не отнимали краски и холст.

Жила Татка в общежитии, деля комнату с тремя другими юными художницами. Существовали мирно, еду готовили сообща, по субботам устраивали в душевой банно-постирочный день; радовались успехам друг друга, восторженно глядя на новый мир распахнутыми от удивления глазами. Письма и посылки с продуктами из дома приходили регулярно. Чаще всего писала тётка Танька: о том, что скучают они по Татке, что Митя прибаливает сердцем, что Витька вдруг одумался и стал помогать отцу, что у старшей сестры внук родился. Татка и плакала, и смеялась над этими немудрёными новостями, в ответ подробно описывала свою городскую жизнь, и рисовала для тётушки высоченные здания с башенками, старенькие трамваи и зелёные скверы с лавочками.

Летом Татка поехала на каникулы домой. На сэкономленные от скудной стипендии деньги накупила подарков родне, с восторгом предвкушая радость встречи и долгие разговоры с отцом и тётушками.

И успела аккурат к похоронам… Отец умер от инфаркта прямо за станком, так и замер, уронив голову на выструганную доску. Дядю Митю хоронили всем селом, его любили и уважали за золотые руки и покладистый характер.

Татка, отцовская любимица, словно застыла. Молчала на похоронах, стоя у гроба, молчала на поминках, не в силах поднять ложку с лапшой, молчала дома, куда привели её заливающиеся слезами тётки.

– Ты поплачь, миленькая, поплачь, – уговаривала тётя Танька. – Легче станет, душа-то она слёз просит.

– А я папке мазь для ноги привезла, – разжав зубы, проронила Татка, и, словно река подо льдом, прорвались потоки боли; девочка сотряслась в рыданиях, не в силах справиться с одиночеством и самым горьким на свете горем.

Витька, сразу повзрослевший, ставший единственным мужчиной в маленькой семье, гладил сестрёнку по худеньким плечам и приговаривал:

– Выдюжим, Татка, выдюжим. Я папке пообещал тебя защищать, – и, сдерживая рвущиеся наружу слёзы, судорожно сглатывал, запихивал обратно своё пацанячее горе.

– Витька, как же я тебя здесь одного оставлю? – шептала Татка, вцепившись в брата. – Как мы теперь с тобой будем? Мне, наверное, надо училище бросить и вернуться.

– И думать не смей! – отрезал Витька, и Татка с удивлением услышала в его голосе отцовские интонации. – Ишь чего удумала, учёбу бросать. Ты, Татка, у нас талантливая, так папка говорил. Вот и рисуй себе. Будешь художницей, а я стану тобой гордиться, и за мамку, и за отца. А за меня не беспокойся, тётки мне с голоду умереть не дадут. А на следующий год я на агронома учиться пойду. Мы с батей так решили. После армии в село вернусь, работать буду. Ты не боись, я не пропаду и тебе ещё стану помогать, ты, главное, рисуй, – как старичок, уговаривал сестру пятнадцатилетний Витька.

Весь следующий год Татка почти не рисовала. Послушно выполняя домашние задания, девушка оттачивала технику, но писала не сердцем, а руками. И только то, что задавали.

– Наталья, – увещевала её Инна Васильевна, – ты это дело бросай. Где твои чувства? Где слияние с рисунком? Пишешь, как под копирку. Всё вроде бы правильно, но без души.

– Да не чувствую я ничего, Инна Васильевна, умерло во мне что-то вместе с папкой.

– Значит так, дорогая моя, – жёстко оборвала её педагог. —Послушай меня внимательно. Больше повторять не буду. Не видела ты настоящего горя, когда у тебя на руках дети умирают от голода, не жила в землянке, не таскала раненых под снарядами. Ишь, нюни распустила. Отец бы обрадовался? Гордился бы дочкой-плаксой? Запомни: ты уже взрослая, тебе решать, какой будет твоя жизнь. Потеряешь сейчас себя, потом долго будешь собирать по кусочкам. И не злись на меня за эти слова. Кто тебе ещё правду скажет?

– Да я не злюсь,  – сквозь слёзы прохлюпала Татка. – Я соберусь, вот увидите.

– Вот и славно.

Установите
приложение, чтобы
продолжить читать
эту книгу
256 000 книг 
и 50 000 аудиокниг