Книга или автор
0,0
0 читателей оценили
235 печ. страниц
2020 год
16+

Часть 1

Минуешь последний дом городка, где каждый двор наполнен разноголосицей живого хозяйства, выходишь на грунтовку, ведущую к кладбищу, и неожиданно оказываешься в другом измерении: до горизонта расстилается гладь земная и гладь небесная, и есть только два цвета – синего неба и пожелтевшей степи. По лицу и ногам ластится горячий сухой ветер, дующий всегда с востока, с равнины. Степная тишина оглушает, ошарашивает и неизменно вызывает щемящий восторг и чувство нерушимой, забытой в суете цивилизации собственной принадлежности матери-природе, отчего, бывает, у некоторых закипают слезы и приходит просветление.

Застигнутая позабытой степью врасплох Катерина остановилась, пытаясь объять открывшуюся даль, потом обрадовалась этой встрече, закинула руки за голову, вдохнула полной грудью и вспомнила, что это самый лучший, лечебный воздух, в августе он пахнет сухой лебедой, ковылем, растрескавшейся глинистой почвой; именно по нему скучают все, рожденные на просторе, и она, оказывается, тоже.

До кладбища было около километра, и Катерина шла, подставляя лицо послеполуденному солнцу, вмещая в себе целый мир чувств, впечатлений, воспоминаний. Она была рада родной земле и печалилась об отце, про которого после маминого звонка почему-то вспоминалось бабушкиными словами: «Какой трудник! Какой человек трудник! Бог таких любит» Отец и правда принадлежал земле, их дому, построенному еще дедом, саду, немалому скотному двору. Он был немногословен, бесконечно добр и любил всякую живность, особенно желто-черных утят, их в его руках умещалось до десятка. Маленькой Катьке всегда было удивительно смотреть, как смещались морщинки на лице отца, стоило только ему подойди к ящику с вылупившимися невесомо-пушистыми комочками: складки забот и дум на лбу разглаживались и собирались лучиками доброты и нежности в уголках глаз и губ.

– Клювики какие, смотри! – шептал он ей. – Тонкие, изящные. А глазки? Бусинки крошечные!

Катька смотрела, сопела и не понимала, утята ей больше нравятся или отец, любующийся ими.

Воспоминания о нем вызывали светлую боль и благодарность судьбе за родителей, отца. Он был здесь повсюду: в этой грунтовке, по которой они вместе еще до солнца ходили в степь собирать каперсы, в сухих крошках земли, попадавших в сандалии и заставлявших рафинированную Катерину неэлегантно трясти ногой, потому что именно он грейдером проложил эту дорогу. В горячем ветре, в тишине – он впервые сказал ей, что тихо здесь только для непосвященного, привыкшего к городскому гулу или лесному многоголосью. В степи свои звуки, тонкие, неявные: верховой шум – ветра в ушах, низовой – ветра, вихляющего в сухой колышущейся траве, криках редких птиц, живущих прямо на земле.

Катерина пошла на кладбище пораньше, чтобы побыть с отцом наедине, рассказать ему о своей любви, о нынешней жизни, выразить благодарность. Мама обещалась подойти прямо с работы, после четырех часов. Она беспокоилась, что дочка не найдет могилу, объясняла ориентиры – погост был большим.

Уже виден был кладбищенский забор, как всегда выкрашенный серебрянкой, кресты и памятники, неизменно голубые скамеечки и столики внутри оградок. Чем ближе Катерина подходила, тем больше в груди ее разливалось осознание и боль утраты, нет-нет, да и вырывались из груди глухие хрипы, никак не выливавшееся в слезы.

У ворот с калиткой на земле сидел мужчина и совершал быстрые одинаковые движения руками – над чем-то работал. В застиранных штанах, изначальный цвет которых уже не представлялось возможным определить, в такой же футболке и кепке, загорелый дочерна, поджарый, или, как сказал бы отец, жилистый мужик обрабатывал камень.

– Здравствуйте.

– Здравствуй, душа-девица, – доброжелательно улыбнулся он, неспешно поднимаясь и отряхивая руки. С простотой местечкового жителя он уставился на Катерину глазами чистейшей небесной лазури: – Чья будешь? Или приезжая? Что-то не узнаю тебя.

– Аверьяновых дочка, Катерина.

– А! Певица. Значит, прилетела с Америки этой? Слыхал, слыхал.

– Я Вас тоже что-то не узнаю.

– Откуда же узнать! Я приехал одиннадцать лет назад, церкву у вас строил, подженился тут на Любе Коломийцевой и остался. Вот по строительной части подрабатываю, камни режу, памятники, надписи. – Говорил он негромко и певуче, не вкладывая в интонации явных эмоций, как будто читал древнерусскую летопись, в которой каждое слово само по себе несло полную смысловую нагрузку и не нуждалось в усилении.

– Тетю Любу знаю.

– Вот я ее муж, для тебя, стало быть, дядя Валера. Отца приехала навестить? Мать ждала, да. До сороковин успела, молодец, отец обрадуется. Где могила, знаешь?

– Мама объяснила, найду, думаю.

– От колонки прямо иди, – показал он рукой, – с правой стороны все новые лежат, читай, увидишь. У вас еще травой не поросло и венков полно.

Катерина пошла, вдалеке увидела участок сплошь в венках и цветах, поняла, что это отца. До него было еще могилок восемь-десять, все, как водится, с большой территорией, со столиками и скамейками. Хоронили и поминали в их городке всегда от души, большим количеством людей, а на Красную горку и особенно на Радуницу кладбище вообще превращалось в человеческий муравейник, посидеть у могилки, выпить-закусить, вспомнить добрым словом усопшего, пожелать ему Царствия небесного должен был каждый знакомый. Так с утра до самого вечера и поминали. На погосте все добры и уважительны друг к другу, здесь все прощается, чего уж? А детям праздник и радость – принаряженные, такого количества конфет и других сластей они получали разве только на колядках.

Еще улыбаясь светлым воспоминаниям детства, Катерина вдруг замерла, потом повернулась к каменному надгробию справа, с недоверчивым изумлением уставилась на выбитую крупными буквами надпись: Помни меня!

Помни меня! У Катерины эти слова остановили дыхание.

Камень стоял в ряду новых захоронений, но был старым, потрескавшимся, с осыпавшимися гранями, низкий. Могильный холмик еле заметный, ни оградки, ни столика, ни скамейки. Если бы не крупные буквы «Помни меня!», бог весть каким образом замеченные ею боковым зрением, то она прошла бы мимо. Катерина направилась к камню, ей нужно было узнать имя погребенного. Она встала на коленки, принялась откапывать землю перед надгробием, потому что тяжелый камень, видимо, рано положили на еще рыхлую почву, и он сильно осел, скрыв имя похороненного, почему-то выбитое не над, а под поразившим ее «Помни меня!» И, хотя и так уже знала, каким оно будет, похолодела и отпрянула: Ипатов Роман.

Без отчества. Умер два года назад, а она и не знала.

Она вытирала камень носовым платком, выдергивала сухую траву, почти поглотившую низкий памятник, и тяжелые слезы настоящего горя, невосполнимой утраты, обнищания и вины потекли по ее лицу:

– Ромка! Ромочка! Как же так? Ну ты что? Зачем? Прости меня! Я помню, помню тебя! Чуть-чуть только забыла, а так-то помню! Рома!

Нет больше на этой земле лучшего человека на свете – Ромки Ипатова!

***

Аверьянова Катюха и Ипатов Ромка учились в одном классе с первого дня начальной школы, но заметила его Катька только на седьмой год, когда их в последней четверти посадили за одну парту. Она тогда с недоумением воззрилась на своего соседа: мол, кто такой, почему раньше о тебе ничего не знала? Ее интерес к нему был так энергичен и напорист, что, казалось, она вот-вот вытеснит его со скамьи и вдавит в стенку. Живая, подвижная, крепко сбитая, рано начавшая взрослеть Катька по-птичьи склоняла голову на бок, вперив любопытные черные глазки в Ромку. Он улыбался ей нежной, робкой, девичьей улыбкой и смотрел ласковыми и добрыми огромными глазами прозрачного зеленого цвета. Катьке было странно видеть эти глаза и Ромку вообще. Она повернулась и внимательно оглядела весь класс, кого еще она не замечала? Как-то так, незаметно для нее существовало еще несколько человек – надо же! До сих пор она знала только тех, кто был, как она сама: у кого говорили зубы и губы, кто был в первых рядах, в первых строках, всегда и везде. Катька отличалась редкой громогласностью, завидной неспособностью относиться к себе критически, неистребимым жизнелюбием и кошачьей живучестью. Кожа ее была так толста, а умение не слышать и не замечать негатив так естественно, улыбка так широка и открыта, что быть ею недовольным или иметь на нее сердце представлялось совершенно невозможным, да и бессмысленным. Ромку рядом с нею можно было назвать незаметным или даже потыкать пальцем: жив ли?

Отсидев с Ромкой пару уроков, вертлявая Катька впервые в жизни оробела и смутилась – он смотрел на ее неуемность и говорливость со смиренной доброжелательной улыбкой, без тени осуждения или недовольства, лишь добротой глаз как бы корил: «Не будем мешать учителю?» Катьку проняло, она притихла, учителя так и не слушала, смущенно косилась на Ромку, стараясь лишний раз увидеть ласковость и кротость в его прозрачных глазах.

– Я смотрю – что такое? – не дошла до своих, раньше села, – сказал подошедший дядя Валера, вырвав Катерину из воспоминаний, – думаю, пойду, посмотрю, все ли в порядке.

– Это Ромка Ипатов.

– Знаю. Я на камне выбивал.

– Почему он умер?

– Туберкулез.

– Кошмар.

– Поздно хватился, не поборешься уже. В последние недели совсем дух из него вышел, ослабел душой, даже водку купил.

– Да вы что! Он не пил никогда, зарекся, что не будет пить.

– А он и не пил. Сломался в один момент, перед концом уже. Жизнь-то у него, знаешь, какая была? Горе мыкал, а не жил.

– Знаю. Он был лучший человек на земле. Почему могилка такая бедная, неустроенная, неухоженная?

– Так бедные же они, откуда деньгам взяться-то? Камень этот я со старой части кладбища привез, уже неизвестно, чей он. Старой надписи и не видно было. Выбил, как Ромка и просил.

– Так и просил?

– Да, крупно и по центру: Помни меня! С восклицательным знаком. Имя внизу.

– Почему без отчества?

– Не хотел он с отцом быть связанным никак. Ты знаешь, какой у него отец был?

– Знаю.

– Ну вот.

– Кто из Ипатовых остался?

– Отец давно умер, мать жива. Дочка его умерла в прошлом году, сын остался.

Катерина не знала, что Ромка был женат, вообще после отъезда, захваченная вихрем новой жизни, как-то не вспоминала никого из своего детства, смотрела только вперед.

– А жена?

– Сбежала после рождения дочки.

– А Снежанка?

– Сестра его? Так в тюрьме отсидела за убийство, потом спилась, скурвилась, уехала куда-то, неизвестно, что с ней.

– За убийство?

– Ну да. Отец за бутылку стал ее, малолетнюю, мужикам предлагать. Ромка ее долго защищал, а тогда не было его рядом, Снежанка сама за себя постояла: лопата под рукой оказалась, она ее взяла и дала по башке этому шабашнику, к которому отец ее привел. Полный срок отсидела.

– Какой кошмар! – закрыла лицо грязными руками Катерина. Снежанку помнила тоненькой девочкой с белыми волосами под стать своему имени.

– А дочку рядом похоронили, у него под боком. Я вот все никак имя не набью, думаю, завтра-завтра, а уже больше года прошло – эх, стыдобище!

– Я побуду с ним еще немного, потом к папе пойду.

– Побудь, конечно, раз душа просит.

***

– Активисты остаются на оформление стенда! – объявила заглянувшая в класс классная руководительница Ольга Александровна.

– Ууууу! – заныли в один голос активисты, в число которых входила и Катька

– Никаких отговорок! Быстро нарисуете и домой! Плакаты и остальное в шкафу! Приду, проверю! – Ольга Александровна исчезла так же внезапно, как и появилась.

Вообще-то Катьке очень нравилось оформлять стенды, фантазия у нее была бескрайняя и творческий процесс увлекал невероятно, и потом все время тянуло взглянуть на результат своей работы со стороны, полюбоваться собой, послушать похвалу, тем не менее она поддавалась общей тенденции демонстрировать нежелание заниматься общественными поручениями и скулила наравне со всеми, обдумывая, однако, что же такое-эдакое нарисовать.

К концу урока, когда четверо активистов уже заканчивали свои художества, в класс вошли Ольга Александровна и тетя Оля с тетей Эльвирой из родительского комитета.

– Верите, сердце разрывается, а что делать, не знаю! – тихонько говорила Ольга Александровна. – Что Татьяна Ивановна, что Ромка – все синие! Изверг, садист, а не человек!

– Может, в полицию написать?

– Да уж писали! Потом еще злее бьет!

– Лишить его родительских прав!

– Он лишен! Пьяница, судимый, не работает! Они сколько лет уже разведены, а что толку? Живут-то в одном доме. Нажрется и лезет к ним, зверь из него прет! Вчера проспался, я пошла к ним, говорю ему: «Виктор, Виктор, как тебе не стыдно! Я же тебя мальчишкой знала, в футбол играл, трактористом хотел быть и что, в кого превратился?» Он мне: «В батю»

– Вы его учили?

– Да. Так же, как он сейчас Ромку лупит, его отец лупил. Даже больше! Тот еще алкаш и зверь был. Нет, никуда не деться детям из таких семей, только повторять путь родителей! – горько вздохнула Ольга Александровна. – Замордовал мальчишку!

Катька хоть и продолжала раскрашивать скафандр космонавта, так напрягала слух, что даже вспотела. Или это ее в жар бросило от новостей? Ромки не было в школе третий день. Считалось, что болеет. Он часто отсутствовал, после пропусков возвращался бледнее и незаметнее обычного, не сразу на лице его появлялась тихая улыбка.

К вечеру того дня Катька разузнала Ромкин адрес и стояла перед его домом. Жили Ипатовы в самой старой части городка, где дома по давней манере были обшиты деревом и чердаки украшались маленькими резными окошечками. Парадная дверь в дом стояла не со двора, а прямо с улицы, что тоже являлось характерной особенностью старых построек, но ею давно не пользовались – было видно, что она уже миллион раз сплошь покрыта краской и не открывалась. Крыльцо с резными перилами у этой двери повело и вокруг него было много шелухи от семечек, видимо, его использовали для посиделок. Сам дом тоже осел, как-то утратил силу в стенах, казалось, пошел чуть вбок, сине-зеленая краска давно не обновлялась, шифер на крыше порос пожелтевшим мхом, потрескался, кое-где осыпался. Денег на дом давно не тратили. Только стекла в небольших частых окошках сияли чистотой. Кокетливые короткие белые занавески были красиво обвязаны крючком и туго накрахмалены. Хозяйкина рука чувствовалась, хозяина – нет.

Установите
приложение, чтобы
продолжить читать
эту книгу
254 000 книг 
и 49 000 аудиокниг