4

Привет!

Ну ты и дебил, конечно, как можно ментам верить? Что, помог он тебе документы сделать? Им верить нельзя, я ж тебе говорил. Твое тупое стремление к самостоятельности привело к этому. Почему ты у меня помощь не принимал, а у этого принимал? Он же жертва аборта. Надеюсь, тебя там не бьют, ты же тощий и мелкий. Но не ссы, я буду тебе писать каждую неделю, у меня столько новостей. Короче, я решил, что начинаю новую жизнь. Задолбал меня этот завод – ни денег, ни говна, ни ложки. На Катьке я не готов жениться, она же тоже из красных, хоть ее эта система и не превратила в сволочь, я этого очень боюсь. Если согласится уехать отсюда, тогда можно и о кольце подумать, а пока – шиш с маслом, Лебедевы не прогибаются!

Возвращайся скорее.

Анатоль, 11.01.1991

– А тебя как зовут? – Анатолий раньше не видел этого мальчика на лестничной клетке. Он отпросился у бабушки погулять во двор, чтобы найти друзей, потому что на зимних каникулах все обычно выходят кататься на санках. Санок у Анатолия не было, но было большое желание у кого-то попросить покататься. Бабушка была не против, она радовалась, когда внук приезжал, но все время была занята кем-то другим. Мама говорила, что бабушка помогает людям, но как именно не уточняла, впрочем, ему это было и не особенно интересно.

– Глеб. – Мальчишка резко разворачивается, смотрит волком, как будто ему сейчас будут предъявлять какие-то претензии. Толик спускается, втягивает носом воздух. Пахнет сигаретами.

– А я Анатоль. Не Анатолий, а именно Анатоль, меня все так называют, – задирает нос, пытаясь казаться старше и серьезнее. – Дай мне тоже, а то я бабушке расскажу, что ты тут куришь. Секреты должны быть общими, иначе кто-то обязательно проболтается. У нас в Ленинграде всем выдают сигареты бесплатно. – Он поджимает губы. Глеб смотрит в ответ немного удивленно.

– Я не курю, откуда у меня такие деньги? А ты из Ленинграда? Что делаешь тут?

– Меня родители к бабушке отправляют на каникулы, чтобы я был ближе к народу. В Ленинград только самых лучших берут. А ты? С родителями живешь?

– С братом и мамой. Но она на работе все время. – Лицо Глеба как-то неуловимо грустнеет. – Папа погиб, летчиком был. Настоящий герой.

– А зачем тогда куришь тут, если дома никого нет? – Анатоль щурится с подозрением.

– Я не курю, прекрати!

– У тебя есть друзья?

Глеб замолкает, мнется с ответом, как будто вспоминая длинный список своих друзей.

– Конечно.

– Врешь.

– Вру, – нехотя признается. – Со мной никто не хочет дружить, мне за братом смотреть надо.

Анатолий кладет ему ладонь на плечо с видом мудреца, познавшего жизнь, Глеб дергается, хоть и выше на целую голову.

– Ты не нервничай. Я буду твоим другом, раз никто не хочет. Со мной тоже не хотят. А раз мы в одном подъезде живем, то должны поддерживать тут порядок. Предлагаю курить у тебя на балконе, а то у моей бабушки есть веник, она нас будет гонять по всему двору. Хоть и старая, а знаешь, какая проворная!

– Да не курю я! Это дядя Федя…

– Заливай, – перебивает Анатоль.

Глеб несмело улыбается, кажется, немного расслабляясь. Нервный он какой-то, дерганый весь. Мама его бьет, что ли?

– А я буду приносить тебе варенье и рассказывать, как жить в Ленинграде. Вот вырастешь, захочешь переехать и сразу своим станешь – зуб даю!

В бытовке душно и людно, все заводские тунеядцы собрались на обед, но вместо еды из-под стола уже была добыта самогонка. Начальство уехало очень рано, знаменательный день. Таисия Лаврентьевна вышла замуж! На вкус Анатоля, ее только самоубийца замуж возьмет: жирная, старая, жопа на коленях.

– Тетя Песя обещала на свадьбу пригласить. Хоть пожрем как люди, халява. – Иваныч дымит махоркой, довольный, как будто его женили. Тетей Песей Таисию Лаврентьевну начали называть с подачи Анатоля, им это казалось очень смешным, сама же обладательница прозвища была им крайне недовольна и грозилась всех уволить. А кто работать будет? Умные все такие.

– На хер. Не в «Роскоши» же она ее справлять будет, а жрать вонючее столовское варево нет никакого желания. – Толик крутит в руках стопку с прозрачной жидкостью и, пожав плечами, замахивает.

– А у тебя-то деньги на «Роскошь» есть, ленинградский ты наш. – Иваныч закатывает заплывшие, отечные глаза. У него кирпичного цвета щеки и шея, как будто красной сеткой покрыты. Кто-то говорил, что это проблемы с сердцем. Херня, брешут. Иваныч всех переживет.

– А зачем мне за деньги? Я хочу просто так. Но я не баба, на цырлах ходить не умею. – Сует в рот соленый огурец.

– Так Гробовецкого, своего кента, попроси, он же вхож. Пусть заплатит за тебя, как за девку. – Иваныч громко сморкается в рукав. В бытовку протискивается старый Вовчик, сухонький дедок с хитрющей рожей и длинной бородой. Анатоль старается не попадаться ему на глаза, чтобы не попасть под горячее словцо. Вовчик умел осадить любого.

– Че, молодежь, водочку жрете? – Ставит чайник. – Не предлагай, я свое уже отбухал. Меня бабка закодировала, я все.

Анатоль не хочет идти домой. Есть ощущение, что старуха выпила из него все жизненные силы, любое напоминание о ней сжимает сердце костлявыми пальцами. Два года. Два года она мучила его, издевалась, устраивала показательные выступления, пока соседи причитали: она же старенькая, ее жалеть надо! Сами просто никогда не ухаживали за больными родственниками. Мало кто остается нормальным, у некоторых крыша течет даже сильнее, чем у самих стариков, которые не хотят понимать, что у младшего поколения тоже должна быть жизнь, а не сплошные утки и стирка. Но Анатоль выполнял все ее желания безропотно, просто с каждым днем все больше, все глубже погружался в себя и в беспросветное отчаяние, из которого его ни Катька не смогла вытащить, ни кореша, ни знакомые. К концу первого года остался только алкоголь, а теперь и в нем надобность отпала: старуха умерла, оставив после себя усталость, вонь и чувство опустошения, но никак не радости или горя. Ничего. И ради этого столько страданий?

После похорон бабы Шуры ему некомфортно находиться рядом с Гришей, армия изменила его в худшую сторону. Он никогда не был ангелом, но теперь… Есть в нем пугающий, злобный надлом. Анатоль, хоть и выпитый старухой, людям всегда помогать старался, не мешать чужому жизненному укладу, не добивать, если человек пытается выбраться со дна, а вот Гриша – наоборот. Знает же, как он устал от бабкиных обрядов, нет, опять эту шляпу будет нести про традиции, на хер. Еще раз – точно врежет.

– Толян, ты че сидишь? Домой бы шел, сегодня уже работать не будем. Давай, цигель-цигель, шевели колготками отсюда. – Иваныч наливает себе еще стопарь, сначала нюхает, пошевелив усами и довольно прикрыв глаза. Ну точно кот у кринки со сметаной.

– У меня брат приехал. Дел натворил на бабкиных похоронах и дрыхнет. – Стреляет у Вовчика папиросу. – Мне надо как-то с этим всем смириться.

Старичок хрустит спиной, почесав тощий зад в старых спортивках.

– Я слышал, мне Крестов рассказывал, сторож кладбищенский. Там вся церковь в осадок выпала, етить твою мать. Чертовщина настоящая, – заваривает чай. Толя поднимается, понимая, что дело приобретает неприятную окраску, и уж отчитываться о своей жизни перед заводскими ему не уперлось.

– А я слышал, что в нашем НИИ, который при заводе, проводят эксперименты на людях. И травят город, сделав нас всех своими подопытными кроликами. А государство это дело оплачивает, – Иваныч делает страшные глаза, – потому что наше правительство нас продало госдепу!

– Мне действительно пора, – недовольно бурчит Анатоль, хватает куртку и выходит оглядываясь. Завод традиционно встал, народ шатается туда-сюда, завтра тетя Песя им устроит. Но это будет завтра, а не сегодня. Толян выходит, салютуя уже пьяненькому охраннику, и ломится на улицу, тут же натягивает капюшон. Ноги сами несут его к Гробовецкому, там всегда есть что выпить и с кем лясы поточить.

– Бабушка говорит, что сейчас какие-то Святки. Это христианский праздник, она застала его до революции. Они раздевались и шли окунаться в реку. Ты знаешь, что моя бабушка – сбежавшая княжна Анастасия? Поэтому в Ленинграде нам разрешили жить в Зимнем дворце. – Толик уминает пирожки с картошкой, запивая чаем на кухне у Гробовецкого. Тот ему активно помогает, вытирая блестящие от масла руки о скатерть. – Так что приходи к нам вечером, она обещала погадать, если я захочу кого-то привести. По преданию, у Романовых в роду были сплошь колдуны, а Распутин был внебрачным сыном Николая Второго.

Глеб смотрит с неподдельным интересом. Его темные давно не стриженные волосы падают на светлые глаза, в уголках губ две темные точки варенья: начинали они со сладких пирожков.

– Я думал, что купаются на Крещение. Врешь ты все, Анатоль. Но на гадания обязательно пойдем, это интересно.

– А вот и не вру! Это большой секрет. Если расскажешь кому, то тебя обязательно посадят в тюрьму за разглашение государственной тайны.

Лицо Гробовецкого снова становится грустным, он отодвигает от себя тарелку с пирожками. Конечно, Анатолий не жил ни в каком дворце, у них была обычная двухкомнатная квартира недалеко от центра, но очень уж хотелось заинтересовать нового друга своей личностью, да и бабушка была Александрой, а не Анастасией. Но пусть пойдет и докажет, что это все вранье.

– В тюрьму я не хочу.

– Правильно. В тюрьме сидят только злодеи, а ты хороший. У тебя вон какие сигареты вкусные.

– Макс с нами хочет болтаться, у него тоже друзей нет.

– У нас в Ленинграде все щедрые, буду и твоему брату другом. Зови!