Он вышел из столовой, оставив Галину Семёновну наедине с хрусталём и серебром. Каждый шаг по паркету укреплял в нём решимость. Он оказался не в доме, а на витрине. И его роль в ней – быть манекеном.

Теперь он это изменит.

Вернувшись в свою комнату, Бес встал перед зеркалом встроенного шкафа. На него смотрел Алексей Приморский. Длинные, неухоженные волосы, падающие на глаза. Одежда дорогая, но безвкусная, какая-то поникшая, как и его осанка. Выражение лица – пустое, с отпечатком вечной обиды.

– Нет, – тихо сказал он отражению. – Так не пойдёт.

Первый шаг – снести это тюремное знамя. Он лёг на кровать, смотря в потолок, и впервые улыбнулся. Но надо было еще собрать информацию.

Бес встал, вышел в коридор, закрыл дверь комнаты и прислушался. В квартире было тихо – мать спала, Галина Семёновна, скорее всего, уже закончила свои дела. Но ему нужно было знать больше. Гораздо больше.

Он вышел в коридор, бесшумно ступая по паркету. На кухне горел свет. Галина Семёновна сидела за столом с чашкой чая, глядя в окно на ночной город. Услышав шаги, она обернулась и быстро встала.

– Алексей Алексеевич? Вам что-нибудь нужно? Может, чаю?

– Да, спасибо, – сказал Бес, проходя и садясь за стол. – Чаю хорошо бы.

Она засуетилась, поставила чайник, достала чашку. Бес наблюдал за ней. Женщина лет пятидесяти, аккуратная, собранная, но в глазах – усталость и какая-то застарелая печаль. Такие люди много знают, но редко говорят. Если не спросить правильно.

– Галина Семёновна, – начал он, когда она села напротив, – вы здесь работаете уже полгода. Расскажите мне… про отца и мать.

Она удивлённо подняла бровь.

– Про Алексея Борисовича? Но вы же его сын, вы должны знать лучше меня.

– Я знаю то, что он мне говорил, – спокойно ответил Бес. – А вы видите то, что происходит на самом деле. Расскажите.

Галина Семёновна помолчала, глядя в чашку. Потом тихо заговорила:

– Он приезжает редко. Всегда с подарками, с цветами, но… как будто по обязанности. Мама ваша ждёт его, наряжается, а он посидит час, поговорит о делах и уезжает. А она потом… – она запнулась.

– Пьёт, – закончил за неё Бес.

– Да. – Галина Семёновна вздохнула. – Я не осуждаю, Алексей Алексеевич. У неё тяжёлая жизнь. Она его любит до сих пор, а он… у него бизнес. Москва.

– А что он говорит обо мне?

Она посмотрела на него внимательно, будто решая, стоит ли говорить правду.

– Он… беспокоится. Звонит, спрашивает, как вы, как учёба. Но, простите, Алексей Алексеевич, разговоры эти короткие. Словно отчёт. А недавно я слышала, как он по телефону говорил с Юрием Сергеевичем… – она осеклась.

– Что говорил? – мягко настаивал Бес.

– Сказал: «Парень сам по себе, пусть учится выживать. Избаловали мы его». – Галина Семёновна опустила глаза. – Извините, я не должна была…

– Всё правильно, что сказали. – Бес отхлебнул чай. – А Семёнов? Он часто бывает?

– Юрий Сергеевич приезжает раз в неделю, проверяет счета, даёт распоряжения. Он… строгий. С вами он был особенно строг, всё говорил, что вы должны соответствовать фамилии.

– Соответствовать, – усмехнулся Бес. – Значит, я был разочарованием.

Галина Семёновна промолчала, но её молчание было красноречивее слов.

– А мать? – спросил он. – Что она рассказывала об отце? Как они познакомились?

– Она рассказывала, что это была любовь с первого взгляда, – тихо сказала Галина Семёновна. – Он тогда только начинал свой бизнес, она работала педагогом, красивая, молодая. Они поженились, родились вы. А потом… потом он уехал в Москву, и всё пошло не так. Она не захотела ехать, не захотела быть "приложением" к богатому мужу. Осталась здесь. Думала, он вернётся. А он не вернулся.

Бес молчал, переваривая услышанное. Картина складывалась печальная: мать, застрявшая в прошлом, отец, откупившийся деньгами, и сын, который был никому не нужен по-настоящему.

– Спасибо, Галина Семёновна, – сказал он, вставая. – Вы очень помогли.

– Алексей Алексеевич, – она тоже встала, – вы сегодня… другой. Я не знаю, что случилось в больнице, но вы будто повзрослели лет на десять.

– Может, так и есть, – улыбнулся Бес. – Спокойной ночи.

Он вышел из кухни, а Галина Семёновна ещё долго сидела, глядя на дверь и качая головой.

3.ПЕРВЫЕ ХОДЫ

Бес проснулся на рассвете – по старой, бойцовой привычке Александра Волгина, которую тело Алексея ещё не оценило. Мышцы ныли, ребро саднило, но в голове была непривычная ясность.

Он нашёл в шкафу спортивный костюм – дорогой, бессмысленно яркий, – натянул его и выбежал на пустынные улицы утреннего Владивостока, в сторону площади Луговой.

Город только просыпался. Ранний октябрьский рассвет пробивался сквозь туманную дымку, стелющуюся над Золотым Рогом. Воздух был сырой, тяжёлый, пропитанный запахами моря, солярки и прелых листьев. Старые пятиэтажки по сторонам Светланской казались серыми призраками – облупившаяся штукатурка, ржавые водосточные трубы, кое-где окна заколочены фанерой.

Улицы были почти пусты. Только редкие «японки» да грузовики прорывались сквозь утренний полумрак, шурша шинами по мокрому асфальту. Где-то вдалеке прогрохотал трамвай – старый, дребезжащий, с деревянными скамейками внутри, как раз такие ещё ходили по маршрутам в те годы.

Пробежка в первые минуты была мучением. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле. Ноги казались чужими, непривычно лёгкими – он постоянно ловил себя на том, что ждёт тяжести собственного, прежнего тела, которой больше не было.

Но уже на втором километре организм, послушный молодости и скрытому тонусу, начал подстраиваться. Бес ловил ритм, ощущая, как каждым шагом вытаптывает старую, унылую колею жизни Алексея.

Город понемногу оживал. У закрытых ещё ларьков и палаток уже толпились первые продавцы – зябко кутаясь в куртки, перетаскивали ящики с товаром, перекрикивались хриплыми голосами. Кое-где открывались продуктовые магазины, и у дверей уже выстраивались очереди из старушек с авоськами – за хлебом, за молоком, пока не разобрали.

На остановках собирался народ. Уставшие, не выспавшиеся лица – рабочие спешили на заводы, в порт, в многочисленные конторы, которые потихоньку начинали работать в новом, непривычном ритме. Кто-то курил, нервно поглядывая на часы, кто-то переминался с ноги на ногу, вглядываясь в туман в надежде увидеть долгожданный автобус. Троллейбусы и трамваи ходили с перебоями, часто вставали из-за отключений электричества – обычное дело для Владивостока тех лет.

Вдоль обочин уже выстраивались бабульки с домашними заготовками – банки с солёными огурцами, вязаные носки, старая обувь, какие-то немудрёные вещи. Они молчаливо ждали своих покупателей, тех, кто победнее, кто не мог отовариваться в немногочисленных тогда супермаркетах.

Где-то впереди, на площади Баляева, уже начинал шевелиться знаменитый «китайский» рынок – ряды палаток, контейнеров, просто ящиков, разложенных прямо на земле. Там торговали дешёвым ширпотребом, привезённым из Китая, – куртками, кроссовками, посудой, электроникой. Оттуда уже доносился глухой гул голосов, выкрики зазывал, звон монет. И рядом с этим рынком, как тени, уже бродили крепкие парни с бритыми затылками – «быки», собирающие дань.

Бес пробегал мимо, краем глаза замечая эту привычную для Владивостока 94-го картину. Он знал этот город. Знал, что за внешней суетой и нищетой скрывается что-то ещё – та самая дальневосточная вольница, смесь портовой романтики, криминала и отчаянной надежды на лучшее.

Ноги несли его вперёд, и с каждым шагом он чувствовал, как новое тело наполняется силой. Старая жизнь Алексея оставалась позади. Впереди была его собственная – в этом странном, противоречивом, но таком живом городе

Вернувшись, он застал в столовой Галину Семёновну, сервировавшую завтрак. Ел быстро, целеустремлённо – овсянку, яйца, творог. Еда как топливо, а не ритуал.

– Галина Семёновна, – сказал он, отодвигая тарелку. – Сегодня же уберите из дома всё спиртное. Всё. Из бара, из шкафов, отовсюду. Вылейте, выбросите, отдайте – мне безразлично. Чтобы больше ни капли.

Домработница замерла с подносом в руках. Удивление на её лице сменилось настороженностью.

– Алексей Алексеевич… а ваша мама? У неё бывают… приступы. Без этого ей может стать хуже.

– Ей станет хуже с этим, – отрезал Бес, и в его голосе впервые прозвучала сталь, не терпящая возражений. – Выливайте. Если будут вопросы – отвечайте, что это моё решение. И её доктору позвоните. Скажите, что сын настаивает на лечении. Настоящем.

Он не стал ждать ответа.

Бес вернулся в свою комнату и плотно закрыл дверь. Впервые с момента пробуждения в больнице он остался один – по-настоящему один, без врачей, без Галины Семёновны, без матери, которая могла ворваться в любую минуту. Тишина обступила его, и в этой тишине он наконец-то мог спокойно осмотреться.

Комната Алексея была большой, но какой-то безжизненной. Дорогая мебель – письменный стол, шкаф-купе, кровать с ортопедическим матрасом, – но всё это выглядело так, будто здесь никто не жил по-настоящему. Никаких постеров на стенах, никаких личных вещей на виду. Только стопка учебников на столе, пара ручек да старенький компьютер в углу.

Бес подошёл к столу. Учебники за десятый класс – алгебра, геометрия, физика, русский язык, литература. Некоторые были открыты, некоторые заложены закладками. Алексей явно пытался учиться, но, судя по пыли на корешках, попытки эти были не слишком настойчивыми.

Он провёл пальцем по корешку «Войны и мира» – чисто. Толстой стоял нетронутым. Рядом примостилась потрёпанная книжка Джека Лондона «Мартин Иден». Бес усмехнулся. Интересный выбор для подростка, которого травили в школе. Может, Алексей искал в этой книге ответы, может, пример для подражания.

Он открыл шкаф. Одежда висела аккуратно, но безвкусно – дорогие вещи, которые явно покупала мать или Галина Семёновна, но которые совершенно не сочетались друг с другом. В углу валялась спортивная сумка. Бес расстегнул её – внутри лежали старые кроссовки, спортивные штаны и пара гантелей. Видимо, Алексей всё-таки пытался заниматься спортом, но быстро бросил.

На нижней полке шкафа стояла картонная коробка. Бес открыл её. Старые фотографии, школьные грамоты, какие-то мелочи. На одной из фотографий – мальчик лет десяти, счастливо улыбающийся, рядом с женщиной, в которой он узнал мать, ещё не сломленную алкоголем. Отец и сын. Редкий кадр.

Бес отложил фотографии в сторону. Бес осмотрел письменный стол. В ящике стола лежали какие-то бумаги, старые тетради, несколько дискет. И тут его взгляд упал на нечто неожиданное – в углу шкафа, за стопкой книг, стоял металлический сейф.

Бес подошёл ближе. Сейф был закрыт на кодовый замок. Но, присмотревшись, он заметил то, отчего внутри всё сжалось: к передней стенке сейфа скотчем был приклеен листок бумаги с цифрами. Код. Алексей, видимо, боялся забыть комбинацию и оставил её прямо на виду. Бес усмехнулся – ну и конспирация.

Он аккуратно отклеил листок. Четыре цифры. Быстро набрал их на замке – щелчок. Дверца открылась.

Внутри лежали документы. Свидетельство о рождении. Какие-то договоры, судя по всему, связанные с деньгами, которые отец переводил на счёт сына. И толстая папка с надписью «Отец».

Бес открыл папку. Внутри были распечатки статей из газет и журналов, фотографии, какие-то официальные бумаги. Алексей, оказывается, собирал досье на собственного отца. Здесь были и биографические данные, и списки компаний, и даже копии каких-то судебных исков. Мальчик пытался понять, кто его отец, пытался найти хоть какую-то связь.

Бес углубился в чтение. Борис Приморский – фигура крупная. Нефть, газ, политические связи. Входил в совет директоров нескольких крупных компаний, имел долю в банках. В Москве его знали, с ним считались. Алексей же остался здесь, во Владивостоке, с матерью, которую отец, судя по всему, просто содержал.

Бес откинулся на спинку стула. Теперь он понимал, почему Семёнов так уверенно держался. За ним стоял человек с колоссальными ресурсами. И этот человек – отец Алексея. Отец, который почти не появлялся в жизни сына, но держал его на коротком поводке через юриста и деньги.

Он закрыл браузер, выключил компьютер. В комнате снова стало тихо. Бес посмотрел на сейф, на папку с документами, на фотографию улыбающегося мальчика.

– Ну что ж, Алексей, – сказал он вслух. – Будем разбираться. Теперь у меня есть всё, чтобы начать.

Он аккуратно сложил документы обратно, закрыл сейф, приклеил листок с кодом на место. Пусть всё остаётся как есть. Пока.

Потом подошёл к окну, отдёрнул штору. За окном уже смеркалось, город зажигал огни. Где-то там, в Москве, сидел его «отец», не подозревая, что его сын теперь совсем другой человек.

В своей комнате он также нашёл кожаную визитницу. Листал, встречая имена незнакомых людей. И наткнулся на простую карточку: «Евгений Скочилов. Имидж. Стрижка. Только для своих». И шуточный телекс: «Женька-Скоч».

Он набрал номер.

– Алло, Женя слушает.

– Здравствуйте. Это Алексей Приморский. Мне нужна стрижка. Сегодня.

На том конце провода повисла лёгкая пауза.

– Алёш… Алексей? Давно не звонил. Всё в порядке? Конечно, подъезжай.

Через полчаса чёрный Crown остановился у невзрачного подъезда в центре. Салон занимал целую квартиру на первом этаже. Не пафосный салон – личная мастерская для тех, кто знает цену деньгам и отсутствию лишних глаз.

Женька-Скоч оказался худощавым мужчиной лет тридцати с идеальной, ранней сединой на висках и внимательными, как скальпель, глазами. Он обошёл Беса кругами, не скрывая любопытства.

– Кардинально хочешь? – спросил он, беря прядь длинных, безжизненных волос. – Или как обычно – чуть подровнять, чтобы мама не ругалась?

– Кардинально, – твёрдо сказал Бес. – Чтобы не мешало. Чтобы смотрелось серьёзно.

– Тебе бы бриться начать, – пошутил стилист, но, встретившись с его взглядом в зеркале, тут же стал деловит. – Ладно. Будет серьёзно.

Он работал молча, виртуозно. Волосы падали на пол. В зеркале постепенно проступало новое лицо. Не просто коротко стриженное – чёткое, с открытым лбом, с резкими линиями. Бес смотрел на своё отражение и кивал.

– Ну что, воскрес? – улыбнулся Женька, сметая волосы с плеч клиента. – Форма следует за функцией. Теперь функция, я смотрю, изменилась. – Он оценивающе сощурился. – В этих твоих прежних мешках… извини, но это была не одежда, а переноска для тела.

Бес медленно встал, провёл пальцами по укороченным, жёстким на ощупь вискам.

– Стрижка – только каркас. – Он повернул голову, изучая углы. – Теперь нужно наполнение. Где берёшь одежду ты? Не покупаешь – а именно шьёшь или заказываешь.

Женька отложил ножницы.

– Прямой вопрос. Значит, нужен прямой ответ. Я работаю с Лоттой. У неё ателье-бутик на Фонтанной. Она не шьёт для стада. Она проектирует доспехи. Для тех, кто выходит на поле боя, где оружие – статус, а щит – первый взгляд.

Он выдвинул ящик, достал толстую матовую карту с гравировкой.

– Договори о встрече, – сказал Бес, глядя прямо на Женьку в зеркало. – Скажи ей, что клиенту нужен не гардероб. Ему нужна новая кожа. Та, в которой он пойдёт по минному полю. И выиграет.

Женька замер, потом медленно достал из внутреннего кармана мобильный телефон.

– Лотта это оценит. – Он отвернулся, набирая номер. – Она любит сложные проекты. Только предупрежу: она будет смотреть не на твой счёт, а в глаза. Если увидит там детскую обиду или позёрство – выгонит. Если увидит сталь – сошьёт тебе вторую кожу.

– Пули мне не страшны, – тихо ответил Бес. – Я уже однажды поймал свою. Теперь мне нужна броня, чтобы её больше не ловить.

Женька усмехнулся уголком губ и начал разговор.

Бутик «LV» на Фонтанной оказался не броским магазином, а просторной мастерской в дворике-колодце.

Сама Лотта – девушка лет двадцати семи в строгом чёрном платье – смерила его взглядом профессионала. Не взглядом продавца к богатому ребёнку, а взглядом скульптора к глыбе мрамора.

– Женька сказал, вам нужно… переродиться, – сказала она без предисловий, медленно обходя его. – Покажите, как ходите. Как стоите.

Он прошёлся по залу – не как подросток, сутулясь и шаркая, а легко, собранно, с едва уловимой готовностью к движению. Остановился, повернулся к ней.

– Одежда должна давать свободу движению, – сказал он. Голос спокойный, с плотной, упругой силой. – Не сковывать. И говорить, не крича.

Лотта замерла, скрестив руки. Её профессиональная маска дрогнула.

– Интересно… – протянула она. – Обычно ко мне приходят с просьбами «хочу быть модным» или «мне нужно для приёма». А ты говоришь о свободе движений. Как будто готовишь экипировку не на приём, а на поле битвы.

Она подошла ближе, снова взглянула ему в лицо.

– Можно вопрос не по делу? Сколько тебе лет? По паспорту, я имею в виду.

– Семнадцать. Скоро восемнадцать.

– Невероятно, – тихо выдохнула Лотта, качая головой. – Голос, осанка, этот взгляд… Я общаюсь с сорокалетними мужиками, у которых и десятой доли такой собранности нет. Женька недоговорил. Это не просто «перерождение». Что за поле, Алексей? Куда ты собрался в этой новой коже?

Он выдержал её взгляд.

– Школа. Десятый класс.

Лотта рассмеялась – без тени насмешки, от изумления.

– Школа? Ты серьёзно? С такой выправкой – и на уроки алгебры?

Она помолчала, оценивая.

– Ладно. Раз уж школа… У меня есть знакомая семья. Их дочь, Катя, как раз переходит в десятый класс. Умная, своенравная девчонка. Не из тех, кто слепо следует за толпой. Если тебе понадобится адекватный человек, я могу вас познакомить. Она может стать полезным союзником. Или, по крайней мере, не станет одним из твоих… проблем.

Бес кивнул.

– Было бы полезно. Если она поможет с учебой… Спасибо.

– Значит, договорились. – Лотта снова стала деловой. – А теперь давай займёмся твоей экипировкой.

Через два часа он заказал полный гардероб. Но когда дело дошло до примерки готовых вещей, выбрал не самое броское: тёмно-серый тонкий пиджак, чёрную водолазку, идеально сидящие чёрные джинсы. Подошёл к зеркалу.

Лотта стояла сзади, смотрела на отражение.

– Идёт, – констатировала она. – Совершенно. Одежда – только половина. Вторая половина… она уже есть. Та, что внутри. С этим иди куда угодно. Даже в десятый класс.

– Вторую половину я и буду там предъявлять, – сказал Бес, не отрываясь от зеркала.

В отражении смотрел на него уже не Алексей Приморский и даже не Александр Волгин в чистом виде. Смотрел кто-то третий. Тот, кого ещё только предстоит построить.

По дороге домой, в салоне Crown, он смотрел на вечерний Владивосток. Он потратил кучу денег, но это была не трата. Инвестиция. В новую оболочку для старой, яростной души. Визитка Семёнова лежала во внутреннем кармане пиджака. «По всем финансовым вопросам». Бес усмехнулся. Пусть теперь платит за экипировку – это дешевле, чем похороны.

Краун уже сворачивал на Светланскую.

Покой элитного подъезда взорвался, едва он открыл дверь. Из глубины квартиры доносился сдавленный женский крик, грохот разбиваемой посуды.

В гостиной был хаос. На полу возле барной стойки лежали осколки хрустальной вазы. Елена Сергеевна, в помятом шёлковом халате, с дико блестящими глазами и растрёпанными волосами, металась по комнате.

– Где?! – сипела она, шаря руками по полкам опустошённого бара. – Ты что, всё вылила, стерва?! Я уволю! В гроб вгонишь!

Галина, бледная, пыталась её удержать.

– Елена Сергеевна, успокойтесь, доктор запретил… Алексей Алексеевич скоро приедет…

Мать резко обернулась на стук в прихожей. Увидев сына, на мгновение застыла, а потом её лицо исказила новая, яростная волна.

– Ты! – выкрикнула она, пошатываясь. – Ты сговорился с этой домработницей! Вы всё у меня отняли! Он ушёл из-за тебя! Ты слабый, ничтожный, и он это понял! А теперь и последнее отнимаешь!

Её слова, отравленные алкоголем и болью, били точно в те раны, которые носил в себе настоящий Алексей. Но встречали они теперь не хрупкую оболочку подростка, а стальную броню Беса.

Он не отшатнулся. Спокойно снял новый пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула. Этот простой, размеренный жест парализовал истерику на секунду.

– Мама, – сказал он твёрдо, перекрывая её голос. Не громко, но так, чтобы было слышно. – Спокойно. Никто ничего у тебя не отнимает.

– Как не отнимает?! – взвыла она снова, но уже без прежней силы. – Вино! Где моё вино?! Мне плохо! Мне нужно!