Три дня чтения в подарок
Зарегистрируйтесь и читайте бесплатно
  • По популярности
  • По новизне
  • Я старался не думать об этом и все равно думал. Мужчина – по всей вероятности, взрослый мужчина – наклоняется к бесчувственной тринадцатилетней девочке и… Больной, говорит народ. Такие типы явно больные. Но это не болезнь. Болезнь можно вылечить, во всяком случае лечить. А здесь совсем другое. Изъян. Дефект конструкции. Треснувшую бутылку лимонада изымают из продажи. Вот так надо поступать и с подобными типами. Не лечить. А сразу изымать. Уничтожать всю партию. Не хоронить. Не кремировать. Мы не желаем, чтобы этот прах смешался с воздухом, которым мы дышим.
    1
  • Симпатичный» в самом деле ключевое слово. Моим родителям стоило большого труда примириться со мной. И с моим другом. Или, как ты выразился, надеяться, что я буду счастлив. Однако симпатичным они это не считают. Никто из родителей не считает это симпатичным. Ты когда-нибудь слышал, чтобы отец или мать говорили, что, когда узнали, сочли это ужасно симпатичным? Что испытали огромную радость и облегчение оттого, что сын или дочь, слава богу, не гетеросексуал?
  • Тебе бы понравилось, если б одна из дочерей или обе оказались лесбиянками?
    – Я бы только надеялся, что они будут счастливы.
    – Марк, я тебя умоляю! Со мной такие штампы не проходят. Как раз по этой причине я к тебе и вернулся. Ты никогда не врал. Насчет своего отвращения. Ну, может, «отвращение» слишком сильно сказано. Но ты понимаешь, чтó я имею в виду. Я прав или нет?
  • Не знаю, знакомо ли тебе, хотя наверное да, но некоторые люди из кожи вон лезут, показывая, как терпимо они относятся к гомосексуалистам. Мол, считают их совершенно нормальными. Только это неправда. В смысле будь я нормален, мне бы не пришлось пять лет набираться храбрости, чтобы сообщить об этом родителям, верно? Вот что раздражало меня в новом домашнем враче. Однажды он ни к селу ни к городу завел речь о гей-параде, о том, как замечательно, что в нашем городе все всем разрешено. А между тем мне как гомосексуалисту если что и отвратительно, так это накачанные мужские тела, которые, едва прикрыв задницу, пляшут на катере. Но иным людям, терпимым людям, даже в голову не приходит, что тебе, гомосексуалисту, все это может совершенно не нравиться.
  • Но и за столом она не вынимала из ушей белые наушники айпода
  • Меньше часа назад на пляже, демонстрируя фокус с котелком, Ралф назвал свою жену брюзгой. По-моему, совершенно справедливо. Юдит действительно брюзга. Когда запускали петарды в саду, брюзжала без всякой причины. Но она красивая и пахнет приятно. Только вот иметь такую жену, как Юдит, не стоит. Не то каждый раз при ее появлении придется снимать ноги со стола.
  • Всю ночь не спишь, реконструируешь разговор. Но время идет, и слова становятся все более расплывчатыми. Наутро собираешься с духом. Спрашиваешь: «Я сказал тебе что-то очень обидное?» «О чем ты?» – спрашивают тебя в ответ.
  • Красивые женщины часто жалуются друг дружке, что окружающие воспринимают их красоту как нечто само собой разумеющееся. Столь же само собой разумеющееся, как Мона Лиза, Акрополь или вид на Большой каньон со смотровой площадки Грандвью-Пойнт. У нас нет больше слов для красивых женщин. Мы онемели.
  • Раньше у меня язык не поворачивался сказать такое, говорит потребитель сероксата.
  • Я говорю то, что они хотят услышать. Называю какое-нибудь имя. Пабло Пикассо, говорю я. Пабло Пикассо тоже был не прочь выпить. Упоминание такого имени преследует двойную цель. Оттого что я ставлю пациентов в один ряд с всемирно известным художником, они чувствуют себя ровней Пабло Пикассо. Я мог бы выразиться иначе. Мог бы сказать: вы пьете куда больше, чем Пабло Пикассо, только вот не обладаете и десятой долей его таланта. В сущности, это просто разбазаривание. Разбазаривание алкоголя, ясное дело. Но я так не говорю. И о других именах молчу. Об именах гениев, допившихся до смерти. В последний день своей жизни Дилан Томас вернулся после обеда к себе, в номер нью-йоркского отеля «Челси». «I’ve had eighteen straight whiskies, I think that is the record»[3], – сказал он жене. И потерял сознание. Вскрытие показало, что печень у него была вчетверо больше нормы.
  • Я могу, как говорится, попробовать извлечь правду на свет божий. Одно пиво и полбутылки вина: не смешите меня! Тогда пациенты сбегут. Как раньше сбежали от прежнего домашнего врача. От домашнего врача, который, точь-в-точь как я, нажимал пальцами на печень и чувствовал то же, что и я, – но затем сказал им правду. Если так продолжать, максимум через год печень откажет. Финал до крайности мучительный. Печень уже не сможет перерабатывать эту отраву. Токсины распространятся по всему организму. Будут накапливаться в лодыжках, в желудочках сердца, в белках глаз. Белки сначала пожелтеют, потом посереют. Печень начнет постепенно отмирать. Заключительная стадия – собственно отказ. Пациенты сбегают и приходят ко мне.
  • Мы оперируем людей, проникаем к внутренним органам, к системе кровообращения, к мозгу, центру управления человеческим телом, мы знаем это тело, как ремонтник знает автомобильный мотор. Домашний врач вправе только открыть капот двигателя, а затем покачать головой – с удивлением и восторгом перед таким чудом техники.
  • Вот так мы смотрим на людей. Видим в них даже не столько пациентов, сколько временных обитателей тела, которое без регулярного профилактического обслуживания просто откажет.
  • Ралф шагнул ко мне, обнял за плечи.