Три дня чтения в подарок
Зарегистрируйтесь и читайте бесплатно

Сквозь зеркало языка. Почему на других языках мир выглядит иначе

Читайте в приложениях:
204 уже добавили
Оценка читателей
4.31
Написать рецензию
  • Ezhoks
    Ezhoks
    Оценка:
    12

    Одна из немногих книг из области популярной лингвистики, заинтересовавшая меня еще до появления перевода на русский.
    Книга произвела двойственное впечатление.
    Что не понравилось: самоопровержение автора. Или я что-то упустила, или он действительно начал вторую часть с утверждения полной несостоятельности гипотезы Сепира-Уорфа, а закончил часть (и книгу) допущением, что доказательства влияния языка на мышление и восприятие косвенные, но все-таки есть (но учтите, что мы располагаем весьма слабым инструментарием, так что с нас взять!..) Гай Дойчер усиленно ищет прорехи и в вышеупомянутой гипотезе, и в работах Гумбольдта (на что позарился, а!); сам же автор популистски называет бредом предположения вековой давности, при этом обладая скромной доказательной базой в пользу СВОЕГО утверждения. Несолидно как-то, учитывая, что гипотеза Сепира-Уорфа дала начало целым направлениям современной лингвистики, в рамках которых проводятся многочисленные и небезрезультативные исследования.
    Еще минус: автор любит повторяться. Честно, лучше бы больше примеров привел, чем повторял сам себя. Но это я придираюсь.
    Что понравилось: это современная книга, написанная легким языком для широкого круга читателей. Есть надежда, что она привлечет внимание к лингвистике вообще и к вопросам связи языка и мышления в частности.

    Читать полностью
  • ne_spi_zamerznesh...
    ne_spi_zamerznesh...
    Оценка:
    11

    Самое, пожалуй, интересное - насколько стиль автора в нон-фикшн значит больше, чем в художественной литературе. Это, конечно, личное и не подтвержденное экспериментами мнение (да простит меня господин Дойчер), но как выходит на деле - худ.литература, написанная даже самым сухим языком. может завлечь: персонажами. локациями, развитием сюжета, необычностью структуры, логикой мира, игрой с понятиями и т.д. и т.п. А нон-фикшн будто теряет часть своей доказательности, если автор плох в изложении (даже самых проверенных теорий) перед менее проработанными, но более умело сервированными идеями (есть в этом что-то из области кулинарного искусства).
    И вот - "Сквозь зеркало языка". Отличный пример, на самом деле. Унылое, хоть и подкрепленное уверенными примерами, вступление сменяется первой главой с разбором Гомера (от Гладстона и далее):

    Это крайне прискорбно, потому что, хотя Гладстон и не вычислил, сколько ангелов может плясать на острие Ахиллесова копья, вменявшееся ему в вину слишком серьезное отношение к Гомеру вознесло его высоко над умственным горизонтом большинства его современников.

    И книга расцветает, меняется буквально все, остановиться уже невозможно. потому что вот он, Дойчер, вдохновившийся до предела и отпустивший вожжи иронии, труженник пера и лопаты - ибо копает он глубоко, посвящая треть книги (минимум) "Происхождению видов", и больше, быть может, рассказывая о наследовании тех или иных признаков, чем о лингвистике. Мотивируя тем что:

    в своих многотомных рассуждениях на эту тему Гумбольдт оставался верен двум первым заповедям любого великого мыслителя: 1) не конкретизируй; 2) не воздерживайся от противоречий самому себе.

    а он не какой-то там Гумбольдт и склонен конкретизировать и не противоречить. Хотя и не конкретизирует, и противоречит, но и ладно, доказательной базе какого-нибудь не большого тезиса действительно посвящено минимум 50-100 страниц - а что ещё нужно?
    В целом не могу сказать, что исследование влияния языка на восприятие пространства/пола/цвета было тем, ради чего я в итоге читала - то есть нет, безусловно, очень захватывающе и т.п., но я не лингвист. Я пришла искать сокровища. И нашла
    от примеров в духе Алисы Кэррола:

    я, должно быть, рассказывал тебе про того задиристого тюленя, [который смотрел на разочарованную, но довольно привлекательную рыбу, [которая выпрыгивала из ледяной воды и ныряла обратно [и которая не обращала ни малейшего внимания на жаркие споры, [которые вели две молодые устрицы и флегматичный морж, [которому недавно кит со связями наверху намекнул, [что правительство собирается ввести скоростные ограничения на плавание в зоне рифов из-за пробок, [которые вызваны наплывом новых тунецких эмигрантов из Индийского океана, [где температуры в прошлом году поднялись настолько высоко, [что…]]]]]]]]].

    человеческих взаимоотношений:

    Во время Первой мировой войны Риверс работал в госпитале Крейглокхарт недалеко от Эдинбурга, где первым начал применять психоаналитические методы для помощи офицерам, страдающим от военного невроза. Сассун был направлен к нему в 1917 году после того, как его за публичные сомнения в разумности войны, выбрасывание ордена «Воинский крест» в реку Мерси и отказ возвращаться в свой полк объявили повредившимся в уме. Риверс лечил его с сочувствием и пониманием, и в итоге Сассун добровольно вернулся во Францию. У многих своих пациентов Риверс вызвал привязанность, даже дружбу, которая не потеряла своей силы и через много лет после войны. Сассун, прозванный Бешеным за бесстрашие в бою, на похоронах Риверса в 1922 году упал в обморок от горя.

    и нежнейших языковых особенностей тех или иных народов:

    Лужицкий – славянский язык, на котором говорят в маленьком анклаве Восточной Германии, – различает hród – «замок», hródaj – «два замка» и hródy – «больше двух замков».

    до изящных построений Бернарда Шоу, Марка Твена и "полном драматизма рассказе хеттского царя Мурсили" о том, как его постиг суровый недуг.
    Следует заканчивать с цитатами, хоть это и сложновато.
    Что сказать в целом: для меня поиск завершился победой, серьёзные лингвисты тоже, мне думается, в накладе не останутся (потому как что такое язык без глубоко культурологического исследования на всех уровнях истории?). Очаровательная книга очень увлеченного человека. Вот.

    Читать полностью
  • dkatya
    dkatya
    Оценка:
    7

    Остроумная и хорошо написанная популярная книга по лингвистике. Несколько более популярная, чем отечественные книги по лингвистике, и в то же время более полемичная, чем отечественный научпоп (по словам автора, "соглашаясь с коллегами карьеры не сделаешь"), но написана очень здорово. В центре дискуссии на тему nature vs. nurture, конечно, исследование категории цвета в языке, но есть и другие весьма интересные моменты.

  • sekai_no_awaremi
    sekai_no_awaremi
    Оценка:
    4

    Чудесная книга, которую всенепременно нужно прочесть. Даже если вы столь же далеки от лингвистики с ее загадками, как и я. Она неплохо помогает расширить границы привычного.
    Мне, например, стало понятно, почему многие идеи фантастов так и остаются идеями при, казалось бы, неплохом тех.подспорье. Потому как живем мы в своих координатах х;у;z и не видим ничего дальше стрелок по осям. А если и допускаем что-то иное, то нехотя и как что-то тебя непосредственно не касающееся. Вот вы знали, что кроме системы "он и она" и "он, она и оно" есть множество вариантов? Ведь это одна из тех категорий, без которой затруднительно думать. А что мешает иметь свое двойное дно царице наук и эталону точности? Впрочем, это уже отсылает к Черниговской
    Иными словами, не проходите мимо, не пожалейте времени. Если для вас она не станет новым рычагом в мозгу, то удовольствие от стиля получите обязательно!

    Читать полностью
  • SafoAnaya
    SafoAnaya
    Оценка:
    4

    С самого начала было предельно скучно, когда на 200 электронных страниц распространялась одна и та же информация и задавался один и тот же вопрос. Почему у разных народов и племен есть названия для Черного, Белого, Желтого, но нет для Синего и Оранжевого.?! Почему Красный идет перед Оранжевым?! и прочее, было забавно.. но когда это стало растягиваться на столько страниц...

    Я уже думала бросить эту книгу, потому что бесконечные разглагольствования про названия Цветов уже утомили, а взялась я за эту книгу с другой целью. Хотелось узнать отличается ли мышление у людей с разным родным языком, а тут мне про радугу загоняют.

    И вот ближе к середине начался самый сок! Стало интересно и увлекательно!

    Книга делится на три больших блока:
    1. Цветовые обозначения, которые могут влиять на нашу чувствительность к определенным цвета ( это самое начало книги и конец)
    2. Пространственные координаты и их последствия для моделей памяти и ориентирования ( начало середины книги)
    3. И грамматический род, и его воздействие на ассоциации.

    Немного цитат из каждой части, чтобы общее понимание о содержании книги сложилось.

    Часть первая.
    Про цвета, как я уже сказала, здесь будет очень много информации. И сам автор сказал, что это его любимая тема.

    Мы видим, по сути, не двумя глазами, но тремя: двумя глазами тела и глазом разума, что позади них. И именно в этом глазу разума происходит культурно-историческое прогрессирующее развитие чувства цвета»
    Про японцев особенно интересно:
    Приезжающие в Японию люди с острым зрением могут заметить некоторую необычность в цвете светофоров.[291] Не то чтобы там были какие-то странности с основной схемой: все как везде, красный свет в Японии означает «стойте», зеленый – «двигайтесь», а между ними загорается желтый. Но если хорошо присмотреться, то видно, что зеленый свет другого оттенка, нежели во многих странах, и в нем явственно заметна синева. Причина этого не в восточных предрассудках о защитной силе бирюзы и не в утечке синего красителя на японской фабрике пластмасс, а в причудливом повороте лингвистически-политической истории. Раньше японцы использовали для цветов холодной гаммы слово «ао», которое объединяло синий и зеленый. В современном языке, однако, «ао» ограничено в основном синими оттенками, а зеленый обычно обозначается словом «мидори» (хотя и в наши дни «ао» еще может относиться к зелени в смысле свежести или незрелости – зеленые яблоки, например, называются «ао ринго»). Когда в 1930-е импортировали из США и установили в Японии первые светофоры, они были такие же зеленые, как везде. Тем не менее в обычном стиле речи свет, разрешавший движение, называли «ао сингу», возможно, из-за того, что тремя главными цветами на палитрах японских художников традиционно были ака (красный), кииро (желтый) и ао. Ярлык «ао» для зеленого света сначала не казался таким же обычным из-за остававшихся ассоциаций слова «ао» с зеленью. Но со временем расхождение между зеленым светом и главным значением слова «ао» стало ощущаться как диссонанс. Более безразличный ко всему народ мог бы безвольно сменить официальное название света, разрешающего движение, на «мидори». Но не таковы японцы. Вместо того чтобы поменять название в соответствии с реальностью, японское правительство издало в 1973 году указ, что реальность должна измениться в соответствии с названием: отныне разрешающий сигнал должен был стать цвета, более соответствующего доминирующему значению слова «ао». Увы, сменить цвет на настоящий синий было невозможно, потому что Япония – участник международного соглашения, по которому дорожные знаки должны быть более-менее одинаковыми по всему земному шару. Так что решено было добавить в свет «ао» синий оттенок, чтобы он все еще мог называться официально зеленым.
    Изменение зеленого цвета светофора на более синий в Японии – очень необычный пример того, как причуда языка может изменить реальность и таким образом подействовать на мир, который люди увидят наяву.


    Часть два.

    Одна из теорий рассмотренных автором говорит о том, что в различных племенах слова и предложения могут стать короткими, одно слово может сливаться в другое и остальные деформации языка, от того что они живут в узком обществе, где все друг с другом знакомы с самого рождения и чужаков они почти никогда не встречают. Поэтому выражаться полными предложениями не обязательно, можно сократить некоторые слова или сказать два слова так быстро, что оно станет звучать как единое.

    Проще говоря, вы можете изъясняться более кратко, разговаривая со знакомыми о том, что вам известно. Чем больше у вас общего со слушателем, тем чаще вы можете просто «указывать» словами на участников, место и время событий.
    Другая возможная причина различий в морфологической сложности между малыми и крупными обществами – это частота встреч с другими языками или даже с разными вариантами того же самого языка.
    Наконец, еще одна причина, которая может замедлить создание новой морфологии, – это важнейший признак сложного общества: письменность. В живой речи между словами практически нет пауз, поэтому, когда два слова часто появляются вместе, они легко могут слиться в одно.
    И вообще, самое большое достояние языков в развитых обществах это придаточные предложения:
    И на этом необязательно останавливаться, потому что теоретически механизм придаточных предложений позволяет фразе расти и расти, пока хватит дыхания:
    я, должно быть, рассказывал тебе про того задиристого тюленя, [который смотрел на разочарованную, но довольно привлекательную рыбу, [которая выпрыгивала из ледяной воды и ныряла обратно [и которая не обращала ни малейшего внимания на жаркие споры, [которые вели две молодые устрицы и флегматичный морж, [которому недавно кит со связями наверху намекнул, [что правительство собирается ввести скоростные ограничения на плавание в зоне рифов из-за пробок, [которые вызваны наплывом новых тунецких эмигрантов из Индийского океана, [где температуры в прошлом году поднялись настолько высоко, [что…]]]]]]]]].
    Нет достоверных сообщений о каких-то языках, в которых подчинительная связь полностью отсутствует. Но хотя во всех известных языках она как-то функционирует, сильно разнятся и набор возможных типов придаточных, и степень, в которой такие конструкции употребляются. Например, если вам больше нечем заняться, как только сосредоточенно изучать древние тексты, вы скоро заметите, что стиль изложения древних языков, таких как хеттский, аккадский или библейский иврит, часто кажется усыпительно повторяющимся. Причина в том, что подчинительная связь в этих языках была менее развита, поэтому связность их изложения обеспечивается гораздо более частым использованием простого типа соединения «и…, и…», в котором придаточные предложения просто следуют друг за другом, повторяя временную последовательность событий. Приведу короткий хеттский текст, рассказ царя Муршили II, правившего в XIV в. до н. э. из столицы своей империи – города Хаттуша, находившегося на территории современной Центральной Турции. Полный драматизма рассказ Муршили описывает, как царя постиг суровый недуг (вероятно, инсульт?), который нарушил его способность говорить. Но для современного уха живая материя рассказа резко контрастирует с монотонным стаккато стиля:
    Вот что сказал Муршили, великий царь:
    Kunnuwa nannaḫun – Я ехал (на колеснице) в Кунну
    nu ḫaršiḫarši udaš – и началась гроза
    namma Taḫunnaš ḫatuga tetḫiškit – и бог грома ужасно гремел
    nu nāḫun – и я испугался
    nu-mu-kan memiaš išši anda tepawešta – и речь в моем рту стала маленькой
    nu-mu-kan memiaš tepu kuitki šarā iyattat – и речь потом немного вернулась
    nu-kan aši memian arḫapat pakuwānun – и я совсем про это забыл
    maḫḫan-ma uēr wittuš appanda pāir – но затем годы приходили и уходили
    nu-mu wit aši memiaš tešḫaniškiuwān tiyat – и это стало являться мне во снах снова и снова
    nu-mu-kan zaḫia anda kešar šiunaš araš – и рука бога хватала меня в моих снах
    aišš-a-mu-kan tapuša pait… nu… – и тогда рот мой скривился набок… и…
    Сегодня мы склонны использовать разные придаточные предложения, а потому не обязаны так пунктуально следовать порядку событий. Например, мы могли бы сказать: «Однажды, когда я ехал в Кунну, была ужасная гроза. Я так испугался грома, издаваемого богом грозы, что утратил речь, и голос мой слышался еле-еле. Вскоре я об этом забыл напрочь, но спустя годы этот эпизод стал являться мне во сне, и пока я спал, меня ударила рука бога, и рот мой покривился».

    А еще! Крайне интересно было читать про то, что некоторые языки утяжеляют себя всякими склонениями и родами. А некоторые находятся в изобилии того.

    Семитские языки требуют разных форм глагола для мужского и женского родов («ты ешь» будет звучать по-разному применительно к женщине и мужчине), в то время как английский не делает гендерных различий в глаголах. Джордж Стайнер делает из этого вывод, что «целая антропология полового равенства подразумевается в том факте, что наши глаголы, в отличие от семитских языков, не указывают на пол собеседника». Да ну? Есть такие языки, настолько свободные от сексуальных предрассудков, что не делают гендерных различий для местоимений, так что даже «он» и «она» объединились в единое однополое гибкое сращение. Какие же это языки? Назовем для примера турецкий, индонезийский и узбекский – не сказать, что это языки обществ, известных своей «антропологией полового равенства».
    Чуть-чуть юморка, конечно!)
    Обычай помещать людей – обычно известного пола – не в тот род, может быть, самый оскорбительный элемент системы. Но если посчитать, сколько таких существительных, то эта странность довольно маргинальная. А вот в царстве неодушевленных предметов дело разворачивается всерьез. Во французском, немецком, русском и большинстве прочих европейских языков мужской и женский род распространяются на тысячи объектов, которые не имеют отношения к мужчинам и женщинам, как ни напрягай воображение. Чего такого особенно женского, скажем, для француза в бороде (la barbe)? Почему по-русски вода – «она» и почему она становится «он», если в нее опустить пакетик чая? Почему немецкое солнце женского рода (die Sonne) освещает день мужского рода (der Tag), а мужественная луна (der Mond) светит в женственной ночи (die Nacht)? В конце концов, во французском его (le jour – «день») обычно и освещает он (le soleil – «солнце»), в то время как ее (la nuit – «ночь») – она (la lune – «луна»). Немецкие столовые приборы отлично представляют весь диапазон гендерных ролей: das Messer («нож») все-таки «оно», но по другую сторону тарелки лежит во всем блеске мужественности ложка (der Löffel), а рядом с ним, пылая сексапильностью, женственная вилка (die Gabel). Но в испанском уже у вилки (el tenedor) волосатая грудь и зычный голос, а у нее (la cuchara – «ложка») соблазнительная фигура.

    И третья часть!
    Рассказывает о том, как люди ориентируются в пространстве. Что привычная для нас эгоцентрическая система ориентации, не для всех является такой привычной. Некоторые ориентируются по сторонам света, как бы человек не вертелся север остается на севере, а юг на юге. И никаких понятий «справа от тебя лежит камень» - нет, зато есть « С восточной стороны у твоей ноги лежит камень» или « Со стороны моря у твоей ноги лежит камень»

    В языке Маркизских островов Французской Полинезии, например, главная ось определяется положением море – суша. Таким образом, житель Маркизских островов скажет, что тарелка на столе «к суше от стакана» или что у вас соринка «на щеке со стороны моря.

    Конечно, встречались и совсем странные высказывания, вроде того, что у немцев язык слишком наполнен точными формулировками, что немцы такие конкретные и обязательные, что на большее их мозгов не хватает. Или опять эти шуточки, про то что в России так чувствительны к различию голубого и синего, потому что мы так часто смотрим на алкогольные напитки и этикетками таких цветов.

    Ай,ай,ай! еврейчик так шутить.

    Но в целом, мне юмор автора понравился, написано очень легко.
    Правда, больше 3 баллов из 5 никак не набирает.

    Читайте и Наслаждайтесь!

    Читать полностью