Буквально горя от досады, он обошел весь сад, прошелся по аллеям, пристально всматриваясь в каждого прохожего, обшаривая взглядом встречавшиеся на пути кусты и беседки, но так и не нашел ее.

Присев, наконец, на пустовавшую скамейку у входа в сад, он предался размышлениям, пытаясь найти разумное объяснение всему тому, что происходило с ним в течение последних дней.

Итак, опять она, ее неожиданное появление и столь же неожиданное исчезновение. Чего же все-таки хочет от него эта женщина? Взаимности, покорности, уступки, отречения? А может быть, и не существует вовсе этой женщины? Может быть, просто сошел он с ума, став жертвой какой-то психической эпидемии или массового безумия, которое иногда охватывает людей? Эти загробные миры и привидения, НЛО и космические пришельцы, о которых говорят повсюду… Может быть, попал он в струю ставших модными течений, берущих начало невесть откуда и проникающих с невероятной силой в самые сокровенные уголки человеческого бытия и сознания?

Нет, нет, так действительно можно сойти с ума. Надо спуститься на землю, исходить из реальных явлений и событий, сколь бы странными и невероятными они ни казались. Чудес не бывает, это давно известно, и то, что происходит с ним сейчас, наверное, тоже нельзя отнести к разряду чудес, хотя тут есть над чем задуматься и чему подивиться.

К черту все! Надо продолжать работу, продолжать расследование, идти к намеченной цели прямо, без остановок! Иначе не миновать провала, катастрофы…

С этими успокоительными мыслями он поспешил домой, однако в пути, когда он был уже в нескольких шагах от своего особняка, его внезапно осенила идея…

У ворот городского кладбища, на бетонированной площадке, стояло несколько легковых автомобилей, оставленных, по-видимому, теми, кто пришел сюда помянуть родных и близких.

За оградой, в тени высоких ветвистых берез виднелся небольшой бревенчатый домик с раскрытыми настежь дверью и окнами.

Миновав ворота, Шамсиев направился к нему, решив, что там живет сторож. Подойдя к домику, он поднялся на крыльцо и, постучав несколько раз в распахнутую дверь, стал ждать.

– Кто там? Заходите! – отозвался на его стук чей-то хриплый, поистине могильный голос, и Шамсиев через крохотные темные сени прошел в избу, оказавшись в мрачной душной комнате, пахнущей табаком и луком и наполненной веселым жужжаньем кладбищенских мух.

Со стоявшей в углу кушетки навстречу ему поднялся маленький седоволосый старик в залатанной клетчатой рубашке и старых, еле державшихся на поясе брюках.

У старика были крупные серые глаза, большой с горбинкой нос и толстые слюнявые губы.

– Что, на свидание с усопшим пришли, любезный? – спросил он привычно, без любопытства, картавя слова и разглядывая Шамсиева мутными выпученными глазами.

– На свидание, могилку навестить, – со вздохом ответил Шамсиев, разглядывая почерневшие стены комнаты. – Не скажете ли, где похоронена Аристова Людмила Павловна?

– А-а, это та… секретарева племянница, что в подъезде убили… – сочувственно закивал головой старик. – Знаю, знаю, хорошая, говорят, была барышня, красивая. Только недавно еще приходили сюда дядюшка ее Прокопий Иванович с супругой. Цветы сажали на ее могилке. – Он подошел поближе к Шамсиеву, дохнув на него тяжелым водочным перегаром. – А ты, любезный, первый раз, что ли? Не знаешь даже, где могила такой видной особы располагается…

– В первый. Иногородний я, издалека приехал, – отступил от него чуть назад Шамсиев, не выдерживая неприятного запаха. – Друг ее отца я, он просил навестить могилу, привет передать покойной, прибраться, если нужно…

– А что там прибираться-то? Могилка у нее в порядке как у столбовой дворянки. – В выражениях старика угадывался спившийся интеллигент. – Так, значит, Аристова Людмила Павловна, говоришь. Сейчас объясню, как отыскать…

Старик присел на кушетку, пощупал рукой лоб и болезненно поморщился.

– Ох, трещит головушка, спасу нет! Стаканчик бы сейчас…

Шамсиев лишь пожал плечами.

– И куревом не угостишь?

– Не курю, извините.

– Эх, ладно, видать, скупого бог послал! – махнул рукой старик и, скрестив на груди руки, словно погрузился на какое-то время в забытье.

– Скажите, приходит кто-нибудь на ее могилу? – спросил его Шамсиев, напомнив о своем присутствии.

– Говорю же, дядя ее был недавно, Прокопий Иванович, – чуть раздраженно произнес старик, опять потрогав рукой голову. – И родители приезжали. А про других не ведаю, может, кто и приходил. У меня, любезный, тут дел иногда бывает невпроворот… Ладно, значит, так, пройдешь сейчас по тропинке, что идет от этого дома в глубь кладбища, дойдешь до центральной аллеи, она у нас Аллеей Почета называется, и двинешь по ней прямо до конца. Там найдешь братскую могилу, большую такую, цепями огороженную. Рядом и увидишь могилу секретаревой племянницы. Только смотри не заблудись. Нехорошее это дело по кладбищу плутать. Я бы, конечно, мог тебя проводить, но, сам понимаешь, лишняя работа. Вот если бы…

– Ничего, не беспокойтесь, найду как-нибудь! – сунул старику в руку четвертак Шамсиев и живо покинул душную избушку.

Миновав несколько рядов невзрачных с покосившимися крестами и надгробными камнями могилок, Шамсиев вышел на широкую зеленую аллею, почетную, как выразился старик, по краям которой стояли сверкающие золочеными надписями и барельефами мраморные постаменты, высились искусно выполненные памятники и скульптуры.

И он почувствовал себя так, словно попал в другой мир, другое измерение, где жизнь почивших как бы продолжалась в той же безмолвной тишине, но с прежней роскошью и блеском. Те, кто предавал земле этих людей с таким размахом, вероятно, исходили из лучших чувств и не думали о том, что станет тихое кладбище государством, где будут свои патриции и плебеи, рабы и фараоны…

Наконец, он достиг той самой братской могилы, о которой упоминал кладбищенский сторож, и, обогнув его, вышел к могиле Аристовой, остановившись и застыв над ней с каким-то трепетным волнением в сердце.

Низенькая скромная металлическая ограда. Посредине – окруженный цветами невысокий гранитный обелиск. На нем – овальной формы фотография, с которой смотрит глубоким задумчивым взглядом она. Фамилия, имя, отчество, дата рождения и смерти – все как положено.

Он долго стоял у могилы, думая о том, что лежит она там, в своей темной и тесной квартирке, холодная и спокойная, оторванная от всего мира, от родных и друзей, от деревьев, от солнца, а душа ее, наверное, витает и мечется где-то в облаках в безнадежной мечте спуститься на землю и соединиться с телом.

Да… Вот он и увидел, наконец, ее могилу. Теперь ему станет легче, теперь ничто не будет его беспокоить, мешать идти спокойно и уверенно к своей цели.

С какими-то светлыми мыслями и облегчением в сердце он оставил ее могилу и направился в сторону большой аллеи, чтобы навсегда покинуть это печальное место и не думать больше о женщине в голубом платье, как вдруг… Как вдруг услышал он за своей спиной тихое и вкрадчивое, произнесенное женским голосом: «Остановись, Шамсиев!»

Он вздрогнул, тотчас обернулся. Позади никого не было. Он посмотрел по сторонам. Вокруг – деревья, кусты, могилы – и ничего такого, что напоминало бы о присутствии где-то рядом живого человека.

Постояв некоторое время, он решил, что все это ему показалось, вероятно, от избытка впечатлений. Поругав себя мысленно за мнительность, он продолжил путь, не поддаваясь соблазну, как давеча в парке, пошнырять вокруг. Но не успел он пройти и двух метров, как позади тот же голос проговорил опять: «До свидания, Шамсиев! До скорой встречи!»

Его словно обдало кладбищенским холодом…

Вернувшись в свой тихий, безлюдный особняк, Шамсиев, забыв про ужин, вышел на балкон и долго стоял, созерцая утопающий в голубоватой дымке сад, чистое, как родник, небо с редкими мерцающими звездами в глубине.

О чем он думал? Ни о чем, пожалуй. Просто он старался забыться.

Свежий, наполненный вечерним ароматом воздух действовал успокаивающе, и, когда он вернулся в комнату, чувство тревоги, с которым он возвратился с кладбища, вновь овладело им, а ближе к полуночи его почему-то сменил страх бессонницы.

Он долго и с отвращением смотрел на диван, прежде чём лечь спать. Ему казалось, что если он и ляжет, то все равно не сможет сомкнуть глаз до утра.

Но ожидание это оказалось обманчивым. Едва успел он коснуться головой подушки, как тело его разом расслабилось, размякло, и он, закрыв глаза, незаметно для себя погрузился в непроницаемую темноту, как бы слившись воедино с ночью.

Но темнота вскоре рассеялась, и перед ним открылся лес, глухой и непроходимый. Он брел через него, продираясь сквозь сучья и ветви, брел нехотя, вопреки своему желанию. Над его головой сверкала молния, гремел гром, вдруг полил дождь, крупный, холодный и хлесткий. Он бежал вперед, глубже в чащу леса, надеясь укрыться там от дождя, бежал, царапая до крови лицо и руки, и тут наткнулся на какую-то полуразвалившуюся хижину с черным проломом вместо двери и пустыми глазницами вместо окон.

Не останавливаясь, он нырнул с ходу в пролом.

В избушке сыро, холодно, под ногами ползают какие-то гады и насекомые, и он, умирая от страха и отвращения, мечется в поисках безопасного места, увидев в отблеске молнии старую скамейку, вскакивает на нее и садится по-турецки, чтобы сотворить молитву, которую и сам не знал. Напротив него – окно. За ним что-то белеет, дрожит, дыша на него сырым мерзким холодом, и вдруг это белое, крутясь, словно клуб дыма, превращается в женщину. Вперив в него полузакрытые глаза, женщина шепчет что-то синими, помертвевшими губами, будто зовет его к себе. Влекомый неведомой силой, он придвигается к окну, и вдруг женщина, схватив за горло, выдергивает его наружу и бросает наземь. Вскочив, он бежит прочь, но ноги плохо его слушаются, за спиной слышны топот, чьи-то душераздирающие крики…

И тут он проснулся. С него градом катился пот. Он приподнялся, сел и включил свет. Некоторое время сидел, расслабленно положив на колени руки и как бы приходя в себя.

Что это? Вещий сон? Дикая пляска воображения?

Неужели он окончательно сломался, став жертвой какой-то невообразимой ереси и чертовщины! И это он, следователь по особо важным делам…

От презренья к самому себе ему захотелось провалиться сквозь землю, обругать себя последними словами, но он лишь глухо застонал, сжал в отчаянии зубы и, погасив свет, снова лег, пытаясь уснуть. Но стоило ему закрыть глаза, как видения прерванного сна снова возникли в его воображении в еще более густых и мрачных тонах.

Лишь отыскав аптечку и приняв разом три таблетки димедрола, он, наконец, успокоился и забылся глубоким сном…

Проснулся он довольно поздно. Ощущая тяжесть в голове и какую-то отвратительную сухость во рту, он встал, оделся, походил немного по комнате и, полный задумчивости, опустился в кресло.

Что же происходит с ним в конце концов? Разве не то, чего он сам так хотел. Разве не он сам сознательно дал втянуть себя в эту нелепую игру, не прекратил, не пресек ее в самом начале, прибегнув к помощи своих товарищей? И разве не он сам принял вчера вызов этой странной дамы, искал ее по всему саду, не сам забрел на это мрачное кладбище, словно жаждая новых, еще более острых приключений? И чего дался ему этот голос? Послышался, и бог с ним! Прозвучал он на самом деле или почудился, чей он, Аристовой, покойной жены Борина или этой женщины в голубом платье, какая разница? У него есть более серьезные дела, и к черту все это!

Он опять почувствовал, как успокаивается, приобретает прежнюю силу и уверенность. Но прозвучавшие неожиданно звонки телефона снова пробудили в нем тревогу.

Ну, кто там на этот раз? Прокурор? Объявился очередной убийца Аристовой? Сбежал из-под стражи Сурулев? Постой, а может, это Вахрамеев, успевший добраться до Перми и раздобыть кое-какие сведения!

Повернувшись к столику, он живо поднял трубку.

– Слушаю вас!

– Это я, Валя. Здравствуй.

Донесшийся издалека голос родного человека сначала обрадовал его, но уже в следующее мгновенье он понял, что голос звучит холодно и отчужденно.

– Ты не ждал, наверное, но, извини, я не могла не позвонить. Дело в том… – Казалось, она не решалась продолжать. – Дело в том, что я ушла от тебя, живу с дочерью у мамы.

Шамсиев молча слушал ее, ничем не выдавая своего волнения.

– Что же ты молчишь? Тебе нечего сказать? – В голосе ее послышалась досада.

– Чего же ты ждешь от меня? Поздравлений? – проговорил Шамсиев угрюмо, спрашивая себя мысленно, любит он ее еще или нет, и не находя ответа на свой вопрос.

Теперь уже молчала она.

– Могла хотя бы дождаться моего возвращения, – сказал он после томительной паузы. – Ведь дочь-то ни в чем не виновата, и ко мне она хорошо относится, ты знаешь.

– Да, она очень по тебе скучает, но, прости, я не могла иначе… – как бы начала оправдываться она. – Если бы ты приехал, то вряд ли я смогла бы решиться на такое. Ведь я все еще люблю тебя, хотя и…

– Ну, говори, говори, не бойся! – призвал он ее вполне спокойно, чувствуя в эту минуту, как пол словно зашатался у него под ногами, поплыл куда-то вниз. – У тебя есть кто-нибудь?

– Да, я полюбила одного человека, но мы еще окончательно ничего не решили. Только прошу тебя, не обижайся, ради бога. Пойми, мне нелегко было сделать этот шаг, ведь столько прожито-пройдено. Но ты сам виноват. Не следовало забывать, что я женщина, самая обыкновенная, не какая-нибудь Жанна д'Арк. И мне хотелось, чтобы ты всегда был рядом…

По его лицу скользнула горькая усмешка.