winpoo
Оценил книгу

«Я написал роман, потому что мне захотелось…»
(У. Эко, «Заметки на полях “Имени Розы”»)

Жизнь по большей части состоит из воспоминаний о ней. Что-то мы готовы вспоминать многократно и с удовольствием рассказываем об этом. О чем-то говорим только вскользь, тихой скороговоркой, как если бы это было не с нами. А в отношении чего-то еще и вовсе делаем вид, что этого никогда не было, а если и было, то прошло, не стоит и вспоминать. Потом из этого получаются книги, которые, вроде бы, про нас и в то же время и не совсем про нас. Так, незаметно, по мере олитературивания жизни мы вырастаем до символа – поколения, времени, эпохи. Кто-то сказал, что любой человек в состоянии написать одну книгу в жизни – свою биографию. Наверное. Любой. И может. Но вот интересно, если раздербанить свою жизнь на эпизоды, а потом смешать их с наблюдениями, размышлениями, переживаниями, сновидениями и разным прочитанным, то сколько коллажей можно из них составить? Писатели, вероятно, в каком-то смысле именно этим и занимаются – кто более талантливо, кто менее.

«Брисбен» не показался мне очень уж интересной и талантливой книгой, оставив ощущение коллажа, выстроенного несомненно опытной и понимающей, что она творит, рукой, но… вокруг некоего до конца неотреагированного осколка жизни: что-то тихонько саднило в сердце автора, выплеснулось в текст, но облегчения не принесло. Читалось это неплохо, но по какому-то странному стечению обстоятельств на мое восприятие наложились более яркие и сильные впечатления от ранее прочитанных «Аномалии Камлаева» и «Бубнового валета», что стало невыгодным фоном для «Брисбена». По сравнению с ними он показался более фрагментарным, более кинематографичным и – главное - не до конца выговоренным и, может быть, оттого несколько фальшивым. В нем для меня было сильно ощущение недосказанности, хотя, в общем, это правильно: пока жизнь не завершена и длится, она должна оставаться открытым гештальтом и не может быть выговорена до конца. Но здесь меня мучило ощущение, что автор не раз покривил душой, утаил, скрыл нечто, что изначально рвалось наружу и требовало какого-то иного завершения. Впрочем, все это из области моих впечатлений от прочитанного, и неудачная книга – совершенно не повод для доморощенного психоанализа.

Если от этого отвлечься, то в сухом остатке будет следующее. Несмотря на возникающие изредка эмоциональные резонансы, сюжет меня не увлек и показался несколько вымученным и избыточно трагедизированным: и болезнь Паркинсона Глеба, и рак Веры, и сумасшествие Анны, и печальная история Ирины, и смерти бабушки, деда Мефодия, Федора, Егора – слишком много горя, даже если принять во внимание, что жизнь взрослого человека состоит больше из утрат, чем из обретений. Движение в двух сходящихся временных пластах, убыстряющееся к концу и превращающееся в нарративную скороговорку даже в «горячих точках», значимых местах повествования, не усиливало мое психологическое напряжение, а, наоборот, облегчало сюжет, превращало его из правдоподобного в слезодавительный с лейтмотивом «все мы умрем». История музыкальной карьеры Глеба показалась переданной поверхностно и нереалистично, хотя и претенциозно. Вкрапления украинской мовы лично мне мешали, тем более, что необходимости и целесообразности переходов с языка на язык я до конца так и не осмыслила. Некоторые линии показались слабыми и какими-то конъюнктурно-неуместными «пустышками» (Ганна с ее мамашей и беременностью, приключение Глеба на Крещатике, история с Ивасик-квартетом, эпизод с Франком-Петером с его тезисом о жизни как долгой подготовке к смерти и др).

До «Брисбена» ничего из водолазкинского я не читала, и это стало для меня первым и, в целом, не очень интересным опытом. Единственное, в чем я, пожалуй, согласна с автором, так это в том, что «…рай – во многом внутреннее состояние». Впрочем, ад – тоже.