Отзывы на книгу«Брисбен»

5 отзывов
Tarakosha
Оценил книгу

Двойственное впечатление оставляет роман после прочтения. И никак от него не отделаться. Казалось-бы, все тут есть для качественной прозы: нравственные проблемы, которые и призвана освещать литература, качественный язык, к коему не придерешься, не подкопаешься, обилие тем, герои и их судьбы.

А на поверку выходит он каким-то беззубым, что-ли. .. Ровный гладкий, не оставляющий в душе следа после прочтения. Повествование плавно льется, без сучка и задоринки..., не заставляя сопереживать, ощущать время и пространство, в котором оно происходит.

Кто говорит про полифонию (особенно сам автор устами героев), кто про притчу...А по моим ощущениям, нет ни того, ни другого. Как в известной псловице: сколько не говори халва, во рту слаще не станет. Так и тут, от постоянного упора на полифонию, нет ощущения многоголосия. Равно как и назидательное поучение (свойство любой притчи) выглядит уж слишком нарочитым и искусственным порой, данью сегодняшней моде, от чего происходит отторжение, а не принятие.

Ощущение, что автор специально усложнил себе задачу, стремясь к максимально честному и всеобъемлющему роману, и проиграл....Тут тебе прошлое и настоящее, призванное сойтись в конце в одной точке, имитирующие окончание пути, города и страны, максимально расширяющие пространство романа, противостояния национальное, семейное, языковая разноголосица, больные душевно и телесно, сюжетные подтасовки и поддавки, опошляющие роман и сводящие на нет авторские усилия. Некоторые уж совсем смотрятся дичью и совершенно ненужным тут элементом.

При этом совершенно не чувствуется напряжения, отдачи, которая априори должна возникнуть, ведь многое, описанное тут, знакомо не понаслышке, некоторые линии обрываются, не успев начаться за отсутствием их нужды в дальнейшем, морально-нравственные тезисы настолько прямолинейны, что остается только удивляться манере подачи.

Резюмируя, хочется отметить, что роман ладно скроен и крепко сшит, что порой бывает только во вред, ведь тем самым исключаются из него те самые сучки и задоринки, позволяющие зацепиться и почувствовать саму жизнь, состоящую не только из безоблачного счастья, родственников, умеющих вовремя дать нужный совет, привести в храм, а потом исчезнуть благополучно за ненадобностью....

P. S. для аудиолюбителей: Роман прослушан в исполнении Игоря Князева, к коему зачастую у меня возникают придирки. Но тут он просто покорил меня своим исполнением народной белорусской песни, за что можно простить и женские голоса...))

noctu
Оценил книгу

Каждой музыке нужен собственный источник, который раскроет всё уникальное сочетание звуков, все переливы и перепады. Если источник не соответствует звуку, то сразу же возникает какая-то внутренняя неловкость у слушающего, как будто ешь эрзац-конфетку. Я, пожалуй, выступаю тут в роли плохонького советского радиоприемника, висящего на столбе, который даст вам услышать слова и самые высокие ноты, но прелесть всех созвучий до конца не раскроет. Позвольте мне все равно немного нарушить тишину, ведь иногда золотой самородок можно вытащить и из грязи.

Этот роман наполнен музыкой, на которую накладываются герои, сюжет, идеи. Язык музыки сочетается с другими языками, становясь символом и способом выражения. Если бы я лучше разбиралась в музыкальной теории, то могла бы через использовавшиеся в обилии в романе понятия раскрыть внутреннюю музыкальную логику произведения, но выдавить могу только лишь жалкую метафору о тремоло и сольфеджио, ведь герой всю жизнь учится петь свою партию.

Структура романа напоминает две бегущих навстречу друг другу линии: одна прямая и твердая - настоящее главного героя, а другая пунктирная, берущая начало тонкой светлой линией, чтобы потом слиться с предыдущей. Первая ведется от лица Глеба Яновского, достигшего славы гитариста, столкнувшегося со внезапной невозможностью выполнить удававшееся с детства тремоло – свидетельство надвигающейся жизненной катастрофы. Болезнь Паркинсона заставляет главного героя отказаться от старого пути и искать другой способ справиться с приближающимся концом. Вторая линия идет от третьего лица и рассказывает о детстве маленького Глеба, о его родителях, музыкальной школе, первом сексуальном опыте, метаниях души и поиске любви, о юной Катарине, ставшей его спутницей жизни на 30 лет, о знаковых внутренних событиях в жизни Глеба и внешних грозах, разрывавших политические облака.

Окунаясь в мир главного героя, в прорывающееся сквозь текст самоощущение, не могла не почувствовать любовь, какую-то сдержанную теплоту, которая, пожалуй, встречается и в других прочтенных романах Водолазкина. В этом, в основном, как мне кажется, заключается параллель между «Авиатором» и «Брисбеном» - герой, несущий на плечах всю тяжесть бытия, не источает сквозь поры страдание, от него не становится тошно, а от его поступков - противно, не думается: «Ох уж эта русская литература и страдания маленького человека!». Страдания есть, как есть боль, смерть, разочарования, но не в них самоцель истории, поэтому она обволакивает и убаюкивает, сначала погружая в светлую теплоту детских дней, теплоту настоящих воспоминаний, а потом с быстротой старого поезда провозя по станциям жизни. Через музыку выражается тоска о бренности бытия, не через описание эмоций, что делает текст немного отстраненным и нейтральным, а уже читатель добавляет в него свои эмоции. «Музыкальное проистекает из человеческого» звучит в романе, с чем, пожалуй, остается только согласиться, добавив, что литературное проистекает оттуда же. И чем богаче человеческое, чем больше нюансов звучит в нем, тем ярче получается литературное произведение.

Если продолжать не мной начатое сравнение с «Лавром» и «Авиатором», то «Брисбен» действительно кажется третьей частью хотя бы еще потому, что движение плавно переместилось в современность, по историческим меркам. Здесь поднимаются те вопросы, которые занимают умы людей нашего времени – идентичности, мультикультурализма, противопоставления двух народов, запутанности всего того, что окружает нас сегодня. Без бутылки не разберешься, как гласит известная народная мудрость. К этому часто прибегают и персонажи в миноре.

Через сложное происхождение главного героя, который вырос в Киеве, говоря по-украински, чтобы потом переехать в Петербург изучать филологию и писать про полифонию, а в конце концов вообще мигрировать в Германию, показывается запутанность тех тропинок, что мы проторяем каждый день с нашими культурными кодами и схемами поведения. В Глебе мне видится собирательный образ, исторически оправданный и ставящий актуальные вопросы. В тексте часто встречаются предложения на украинском, которые воспринимаются легко без перевода и как бы подчеркивают эти скрытые вопросы о необходимости такого ярого отмежевания. В этот момент вспоминается фраза Джеймса Кука, открывающая роман, которая намекает, что порой нужно отклониться от протоптанных тропок, чтобы найти новую землю. На все остальное есть Брисбен.

Так я плавно перешла к названию романа – «Брисбен» - город в Австралии, куда так хотела переехать Ирина, мать главного героя. Брисбен – символ солнечной стороны жизни, бессмертного лета и тепла, воплощение беззаботности. Рай внешний, куда стремится мать, когда стремиться нам нужно к раю внутреннему.

Arlett
Оценил книгу

«Брисбен», роман о музыканте, утратившем способность играть, а вместе с ней и смысл жизни - это обратная сторона романа Водолазкина «Лавр». Если «Лавр» - это книга о человеке, отказавшемся от земных благ, посвятившем себя спасению души и принимавшим смерть, как начало жизни небесной, то «Брисбен» - о человеке полностью земном, дорожившем тем многим, чего смог добиться, он боится смерти и своей и близких. Эти романы как фотография и ее негатив, где цвета меняются местами, но суть одна - попытки найти опору в этом мире и в себе, научиться держать душевное равновесие, чтобы от страха и внутренней неприкаянности не сойти с ума от депрессии. Если обойтись без долгих сравнений, то «Лавр» был о спасении души, а «Брисбен» о спасении тела.

Всемирно известный гитарист Глеб Яновский, выступая в парижской Олимпии не смог чисто сыграть тремоло. Очарованный своим кумиром зрительный зал ничего не заметил. Но Глеб заметил и удивился своей ошибке, вскоре, впрочем, забыв о ней. Этот досадный случай на концерте станет первым мелким камешком, за которым последует громкий и сокрушительный обвал в судьбе Глеба, уже начавшей разваливаться на куски под гнетом диагноза - болезнь Паркинсона. О любимой карьере можно забыть, но нельзя забыть о симптомах, которые с каждым годом будут проявляться все больше. Жизнь Глеба, состоящая из творчества, концертов и путешествий, стала похожа на мысленное пребывание в камере смертников в ожидании исполнения приговора, который можно отсрочить, но не отменить. (В некотором смысле это одна из главных тем книги - все мы, родившись, оказываемся в этой камере в ожидании неизбежного).

По дороге из Парижа в Петербург Глеб знакомится в самолете со своим соседом по креслу, которым оказался писатель Сергей Нестеров (известный под псевдонимом Нестор), возвращавшимся с книжного салона. Две знаменитости после краткого знакомства могли бы благополучно проспать весь полет, если бы не десница Божья, так кстати встряхнувшая самолет, скромно скрыв свое всемогущее вмешательство зоной турбулентности. (И это еще одна фундаментальная тема романа - вопрос веры и ее терапевтического значения для ослабленной сомнениями и тоской души). Глеб проснулся от тряски и, чтобы отделаться от заботливой и кокетливой стюардессы, убеждавшей виртуоза пристегнуться, будит задремавшего было пьяным сном Нестора, который недолго думая предлагает написать книгу о Глебе. Глеб согласился не сразу, о нем уже написано несколько книг, неплохих, но неглубоких, на что Нестор с самоуверенностью человека знающего цену своему таланту, говорит, что его книга Глебу понравится. Так и есть, Нестор - хороший писатель.

С этого момента роман обретает символичную для Глеба полифонию (учась на филолога, он писал по ней диплом). Главы нескольких последних лет он рассказывает сам, а главы из прошлого, начиная с самого детства, написаны от третьего лица. Мне нравится думать, что это и есть книга Нестора, который стал для Глеба не только летописцем, но и другом семьи. Семья - третья тема романа, интересная своей двойственностью: для того, чтобы стать близкими людьми кровные узы не обязательное условие. Семья - первая скрипка в этом оркестре, с нее все началось. Потом будет осознание смертной природы человека, потом спасительный приход к вере и пониманию, что смерть - это еще не конец, всё это потом, а сначала была семья, в которой Глеб был счастлив. Несмотря на развод родителей его детство можно назвать благополучным, потому что он всегда был любим.

Брисбен - австралийский город с длительным сезоном дождей, прекрасным ботаническим садом и золотой лихорадкой в анамнезе, в романе предстает краем безусловного счастья, мифическим Эльдорадо, где каждый день праздник и радость. Это город-рай, куда не летает ни одна авиалиния мира. Хитрость в том, что Брисбен есть в каждом из нас, надо только найти к нему дорогу в своей душе.

winpoo
Оценил книгу

«Я написал роман, потому что мне захотелось…»
(У. Эко, «Заметки на полях “Имени Розы”»)

Жизнь по большей части состоит из воспоминаний о ней. Что-то мы готовы вспоминать многократно и с удовольствием рассказываем об этом. О чем-то говорим только вскользь, тихой скороговоркой, как если бы это было не с нами. А в отношении чего-то еще и вовсе делаем вид, что этого никогда не было, а если и было, то прошло, не стоит и вспоминать. Потом из этого получаются книги, которые, вроде бы, про нас и в то же время и не совсем про нас. Так, незаметно, по мере олитературивания жизни мы вырастаем до символа – поколения, времени, эпохи. Кто-то сказал, что любой человек в состоянии написать одну книгу в жизни – свою биографию. Наверное. Любой. И может. Но вот интересно, если раздербанить свою жизнь на эпизоды, а потом смешать их с наблюдениями, размышлениями, переживаниями, сновидениями и разным прочитанным, то сколько коллажей можно из них составить? Писатели, вероятно, в каком-то смысле именно этим и занимаются – кто более талантливо, кто менее.

«Брисбен» не показался мне очень уж интересной и талантливой книгой, оставив ощущение коллажа, выстроенного несомненно опытной и понимающей, что она творит, рукой, но… вокруг некоего до конца неотреагированного осколка жизни: что-то тихонько саднило в сердце автора, выплеснулось в текст, но облегчения не принесло. Читалось это неплохо, но по какому-то странному стечению обстоятельств на мое восприятие наложились более яркие и сильные впечатления от ранее прочитанных «Аномалии Камлаева» и «Бубнового валета», что стало невыгодным фоном для «Брисбена». По сравнению с ними он показался более фрагментарным, более кинематографичным и – главное - не до конца выговоренным и, может быть, оттого несколько фальшивым. В нем для меня было сильно ощущение недосказанности, хотя, в общем, это правильно: пока жизнь не завершена и длится, она должна оставаться открытым гештальтом и не может быть выговорена до конца. Но здесь меня мучило ощущение, что автор не раз покривил душой, утаил, скрыл нечто, что изначально рвалось наружу и требовало какого-то иного завершения. Впрочем, все это из области моих впечатлений от прочитанного, и неудачная книга – совершенно не повод для доморощенного психоанализа.

Если от этого отвлечься, то в сухом остатке будет следующее. Несмотря на возникающие изредка эмоциональные резонансы, сюжет меня не увлек и показался несколько вымученным и избыточно трагедизированным: и болезнь Паркинсона Глеба, и рак Веры, и сумасшествие Анны, и печальная история Ирины, и смерти бабушки, деда Мефодия, Федора, Егора – слишком много горя, даже если принять во внимание, что жизнь взрослого человека состоит больше из утрат, чем из обретений. Движение в двух сходящихся временных пластах, убыстряющееся к концу и превращающееся в нарративную скороговорку даже в «горячих точках», значимых местах повествования, не усиливало мое психологическое напряжение, а, наоборот, облегчало сюжет, превращало его из правдоподобного в слезодавительный с лейтмотивом «все мы умрем». История музыкальной карьеры Глеба показалась переданной поверхностно и нереалистично, хотя и претенциозно. Вкрапления украинской мовы лично мне мешали, тем более, что необходимости и целесообразности переходов с языка на язык я до конца так и не осмыслила. Некоторые линии показались слабыми и какими-то конъюнктурно-неуместными «пустышками» (Ганна с ее мамашей и беременностью, приключение Глеба на Крещатике, история с Ивасик-квартетом, эпизод с Франком-Петером с его тезисом о жизни как долгой подготовке к смерти и др).

До «Брисбена» ничего из водолазкинского я не читала, и это стало для меня первым и, в целом, не очень интересным опытом. Единственное, в чем я, пожалуй, согласна с автором, так это в том, что «…рай – во многом внутреннее состояние». Впрочем, ад – тоже.

LoyolaTactical
Оценил книгу

Взяв в руки "Брисбен" я вполне естественно немного опасался разочароваться. Возможно ли постоянно выдерживать такую высоту, как в "Лавре" и "Авиаторе"? И действительно, на протяжении первой четверти романа повествование разворачивалось очень ровно, неспешно и ничем не цепляло. Как было сказано тут же на LiveLib в другой рецензии "... книга очень милая" и только. Но это ощущение продолжалось примерно первые сто страниц. Уже к концу первой трети я понял, нет, скорее почувствовал, что роман нравится мне не меньше, чем остальные. А вторую половину текста я "проглотил" не отрываясь меньше, чем за сутки, что для меня скорость запредельная. Как мне кажется, главная причина такого неровного чтения – в замечательной композиции романа, состоящей из двух параллельных линий – линии прошлого и линии настоящего. Это напоминает две сходящиеся спирали, которые начинаются издалека, в первый момент не имеют практически ничего общего и сперва движутся (развиваются) почти горизонтально. Но постепенно они начинают сближаться, между ними возникает всё больше связей, пересечений, и одновременно они начинают подниматься, сначала плавно, но к концу романа взмывают едва ли не вертикально, почти слившись в одну.

Роман снова получился почти совсем не похожим на предыдущие. Как это удаётся Евгению Водолазкину, я понять не могу. Нет сомнений, талантом и мастерством автора Бог не обидел. Но общее с предыдущими двумя романами всё-таки есть – это состояние жизни героя до и после какого-то кризиса, какого-то перелома. Причём, само это событие, его суть, его протяжённость, механизм этого перелома несравнимо разные для всех трёх историй. Но везде есть "до" и есть "после", и есть процесс перехода от одного к другому.

Конечно, в романе есть и "фирменные" рассуждения автора о времени и вечности, вот, например:

Что же такое вечность, спросил Глеб. Это отсутствие времени, предположил Мефодий, а значит, отсутствие смерти. В конечном счёте это Бог, сказал отец Пётр, – Тот, Кого ты ищешь.

(Сравните, к слову, с цитатой из "Лавра":

Потому что там, где она сейчас, нет "уже". И "ещё" нет. И нет времени, а есть бесконечная милость Божия...

)
Кстати, в "Брисбене" впервые я увидел записанный в тексте романа жизненный принцип самого Водолазкина, о котором он много раз говорил:

– А не надо решать проблемы народа – ты же видишь, чем это обычно кончается. Реши свою. Пусть каждый решит свою, и всё у народа будет в порядке.

Глубина этого романа не меньше, чем в любой другой вещи Евгения Водолазкина. Может быть она не так заметна, как в "Лавре" или "Авиаторе". Хуже видна с поверхности текста. Как из-за ряби на воде нам не увидеть глубины озера. Но она там есть, как есть она в любой настоящей музыке или живописи. Это та глубина, о которой во всех своих эссе говорил Григорий Померанц. Это та глубина, о которой сказано и в самом романе:

– Если в болезни сократятся дни твои, то знай, что в таком разе вместо долготы дней тебе будет дана их глубина.

Кстати, по-моему, эта фраза является ключевой для понимания романа. Мне кажется, роман именно о переходе от долготы дней, или, точнее от высоты дней, которой достиг главный герой, к их глубине. Я не буду даже браться как-то объяснить это слово – "глубина". Да и возможно ли это? Есть вещи, для которых нехватает слов. Как было сказано в тексте:

Там, где кончается слово, начинается музыка. Или ... живопись. Или вообще молчание.

Но, на мой взгляд, всё повествование – это подготовка главного героя к этому переходу. Всё детство, юность и всю зрелось, в обеих линиях – прошлого и настоящего герой накапливает опыт (впрочем, как и все мы), с которым ему предстоит остаться в конце жизни после произошедшего перелома. И это предполагает ещё одну линию – линию будущего, линию последних лет жизни. Её нет в самом тексте, она начинается уже после последней страницы, но обе линии сводятся именно к ней. Это, кстати, очень точно описано в самом романе:

Глеб видел полифонию не только в параллельных голосах героев, но и в противопоставленных сюжетах, в разновременных линиях повествования, точка соединения которых может находиться как в тексте произведения, так и вне его – в голове читателя.

Это ведь именно про "Брисбен"! К слову сказать, я впервые вижу, чтобы в романе была такая прямая отсылка к нему самому, причём без текста "от автора".

Вообще, сквозь весь роман проходит идея подготовки к смерти, преодоления смерти. Цитат можно привести столько, что они будут больше, чем вся рецензия. Выпишу только одну – самую короткую, самую очевидную и самую ёмкую:

Жизнь – это долгое привыкание к смерти.

И эта мысль, постоянно в разных формах возникающая в тексте, помогает сблизить прошлое и настоящее и аккуратно подводит нас к переходу в будущее героя, к третьей линии романа.

Многие в отзывах упрекали автора в избытке банальностей и сентиментальности. В особенности, некоторым не понравился эпизод со смертью девочки – очень уж слёзовыжимательным он получился. Ну, про банальности ответ есть прямо в тексте романа:

Так ведь все главные истины банальны, только от этого они не перестают быть истинами.

Смерть же девочки – событие, безусловно, важное. Но не само по себе (уж не посчитайте за кощунство или цинизм – мы всё-таки говорим о персонаже книги, а не о живом человеке). Оно служит каким-то фильтром, через который автор захотел пропустить героя, каким-то катализатором будущих событий в жизни главного героя. Это ещё одна отсылка к линии возможного будущего.

Подводя итог, могу сказать, что на мой вкус роман получился не слабее, чем предыдущие два. Непохожим на предыдущие два. При этом довольно тонко "использующим" предыдущие два романа, но для совершенно другой истории. И, ей-богу, это под силу только большому Мастеру.