Читать книгу «Обручник. Книга третья. Изгой» онлайн полностью📖 — Евгения Кулькин — MyBook.

8

Единственное, что четко уловил Сталин, работая с Лениным, – это что люди в разных пропорциях, но поделены на три категории: на судей, подсудимых и свидетелей.

И ощущение этого началось у него не теперь, когда он стал медленно, но ощущать свою единственность.

А заставила его задуматься на эту тему одна царицынская встреча.

Пленили белого офицера.

Привели к нему.

– Ну что, – спросил его Сталин, – отвоевался?

– А я не воевал, – ответил офицер.

– Тогда чем же занимался с оружием в руках?

– Соглядатайством, – ответил обреченный.

– А пояснить все это доступней можно?

– Конечно. Мне хотелось увидеть, до какого безумия дойдет человек, предавший Бога.

У Сталина заходили желваки. Это конечно же в его адрес клин.

– Ну и в чем вы убедились? – продолжил Сталин беседу в том же тоне.

– Человечество исчерпало свои возможности. А способностей у него, увы, не было.

– Невысокого вы мнения о нас, грешных.

– Наоборот. Вы хотя бы знаете, что хотите. А те, кто вам противостоит, лишены и этого. Все только судить…

И вот тут-то Сталин вдруг уловил глубинный смысл слов пленника. Он сам чувствовал, что действительно судящих намного больше, чем самих подсудимых. Не говоря уже о свидетелях.

И Сталин спросил офицера:

– Какая у вас будет ко мне просьба.

– Дайте мне пистолет, чтобы я сам стал себе судьей.

– И не дрогнет рука?

– Нет, – спокойно ответил офицер. – Ведь это будет мой первый выстрел. – И уточнил: – Причем самый безобидный.

И Сталина вдруг охватила жалось к этому, вообще-то, юнцу.

– А может, вы послужите у нас? Принесете истинную пользу народу?

Офицер покачал головой.

– К сожалению, я свидетель обвинения. – И он опять уточнил: – И тех и других. А такого свидетеля нет смысла держать в живых. Но я не хочу, чтобы ваши люди брали грех на душу. Потому…

Сталин протянул ему пистолет. И через минуту во дворе дома, где это все происходило, раздался выстрел.

И тут же в дом вошел боец, кладя перед Сталиным его пистолет.

– Вздумал этой игрушкой меня запугать.

– Так это ты его застрелил? – спросил Сталин.

– Так точно!

– Ну это грех мой, – непонятно для бойца заключил Сталин.

И вот теперь, размышляя обо всем этом, Сталин пытался дать оценку себе.

Конечно же он – не судья.

И не подсудимый тоже.

Равно как и не свидетель.

– Тогда кто же? – вслух спросилось само собой.

И вдруг вспомнил еще об одной инстанции.

– Прокурор. Да, прокурор. Причем неподкупный. И – до некоторой степени – справедливый. – Прокурор собственной совести.

Засмеялся.

Такое определение более чем понравилось.

А судьи кто?

Вопрос почти по классике.

Лейба Бронштейн – первый.

Наверно, брешет, что был такой охранник – Троцкий.

Да это и не важно.

Главное, что он – Судья.

С большой буквы.

Или лучше Генеральный.

Хотя генеральными бывают только прокуроры.

Но он простой прокурор.

Без нагрузки значимости.

Рядовой из рядовых.

Кто еще судьи?

– Рыков?

Да, это ему тоже к лицу.

Как и Зиновьеву.

И Каменеву.

И…

Подобралась командочка!

А – подсудимые?

Они – безлики.

Безлики до той поры, пока их не вызовут на процесс.

Не посадят, сперва на лавку.

И не поставят потом – к стенке.

– А как дело со свидетелями?

Кажется, хуже некуда.

Только наметится кто-то вякнуть на этот счет, – и его нет.

Переведен в подсудимые.

И вдруг Сталин понял, кому вся статья стать свидетелями: писателям.

И отчасти – поэтам.

Это тем, которые не пользуются зубоныльной тональностью.

Как-то он такого живчика слышал:

 
Революция! Матерь Божия!
Радость, снятая со креста.
Ты сложна, как любое множинье,
И как вычитанье, проста.
 

За «Матерь Божию», кажется, его в расход и пустили.

Трудно стало быть свидетелями как обвинения, так и защиты. Потому и все прут в судьи. Правда, некие метят и в прокуроры. Это те, кто считает, что стадию активного судейства они уже прошли. Но поскольку он первый и пока единственный, то жизнь у всех прочих вряд ли окажется раем.

9

Фрикиш, сперва остолбенел, потом попятился.

Мимо окон его дома – на пружинящем шаге – прошествовала полутолпа людей, в руках у которых были вилы и палки.

Кое-кто и окрысился косой.

– Не выходите никуда, ради Бога! – произнесла истопница постоялого двора Агафья.

– Люди ГПУ и Советскую власть пошли кружить.

Она так и сказала, не «крушить», а «кружить».

– А за что? – спросил он.

– За упокойника.

Под окном проскакали конные.

На этот раз милиционеры.

И среди них тот, что в свое время водил епископа Луку на Ледовитый океан.

Но выстрелов слышно не было.

Помыкался, помыкался Фрикиш по комнате.

С одной стороны, поджилки дрожат, с другой – любопытство разбирает.

Преодолело последнее.

Задворками добрался до исполкома.

Толпа тут пореже.

Возле ГПУ – сплошная густота.

И впереди старик с бородкой виселькой, который о Сталине написал ему целую тетрадь.

Ею он сейчас и размахивал.

– До товарища Сталина, – орал он, – дойдем!

– Дойдем! – вторила ему толпа.

– Надыть, – почти на взвизге выкрикнула какая-то баба, – всю Труху без доктора оставили! Мы к лету тут все поподохнем.

Фрикиш затаился за деревом, что росло в чьем-то дворе, разом поняв, что речь идет о том, чтобы вернули его подопечного Лу к у.

– А где представитель товарища Сталина? – опять заговорил старик с тетрадкой. – Пусть он им скажет.

Фрикиш – спиной – отодвинулся от дерева и, обернувшись, едва не столкнулся с Оглоблей.

На его плече была кувалда.

– Ты куда? – спросил он Фрикиша.

Это был тот момент, когда мгновенья решают больше чем целый век.

– Я – гений! – сказал он в тупую морду Оглобли. – Знаешь, что это такое?

Как бы принюхиваясь к чему-то, он осопливел нос.

– Мне сейчас влетела строчка, которую надо немедленно записать.

– Так ты ее вот тут – на песку и запиши.

Оглобля, кривя сапог, расчистил ему под деревом площадку.

– Ты неправильно понимаешь.

– Ну чего уже?

– Мне нужно особое дерево, в которое я мог бы упереться головой.

– А это не подходит? – похлопал он по стволу сосны.

– Нет.

Он едва передохнул.

– Потом человек-подсказник нужен – из народа.

– Ну это надыть Перфилича, вон он как шибче всех орет.

– Нет, – отверг это предложение Фрикиш, – скорее ты подойдешь.

– Так не поймут. Все на погром, а я в кущу, где тень гуще.

– Вот видишь! – воскликнул Фрикиш. – Первая строчка есть. Пошли!

И они двинулись к лесу.

Осина холодила лоб.

– Повтори, как ты сказал, – попросил Фрикиш. – Хотя не надо.

И продекламировал:

 
Мы затем пришли в пущу.
Где тени гуще,
Чтоб ума набраться
И с прошлым рассчитаться.
Чтобы люди не мерли
Без докторов в Туруханске,
Чтоб достатки перли,
С песнею партизанской.
Чтобы….
 

– Стой! – остановил его Оглобля. – Кажется, расходятся.

– Ну пойди узнай, – отник лбом от осины Фрикиш.

А через минуту Оглобля сообщил:

– Сулили возвернуть доктора.

10

– У счастья есть предисловие, но почти никогда не бывает того, в литературе называется развязкой.

Сталин слушает Бухарина и отлично понимает, что сказать он собирался нечто другое. Чтобы завершить послесловие вчерашнего дня, обернувшегося, хоть и предсказуемым, но неожиданным финалом.

После смерти Ленина прошел год.

Это было время некой бесконкретности.

Оно текло лавинообразно, без пауз, без акцентов на что-то неожиданное и, значит, экстремальное.

Страна, как многим казалось, падала в хаос.

И не было ничего удивительного, что амбиции, как главные показатели будущих разногласий, заиграли с новой силой.

Они захватывали все новые и новые позиции.

От них даже стали страдать те, кто их сроду не имел.

И поджигало всех единственное – отсутствие капитана на мостике корабля.

Формально штурвал был в руках Сталина.

Но рядом находились те, кто заведовал лоцией, держал ключ от кингстонгов и, естественно, руководил матросами.

И вот эти все, или почти все, призванные сделать плаванье безопасным, делали все возможное, чтобы корабль не миновал коварных отмелей и гиблых скал.

И Сталин не стал ждать, когда нужно будет играть аварийную тревогу по случаю пробоины или посадки на мель, а объявил «большой сбор», коим явились Пленум ЦК и заседание Центральной контрольной комиссии.

Разговор был жестокий.

Нет, все же на полтона надо снизить, – жесткий.

Хотя первое подходило больше.

И в результате того, что произошло, совершилось главное – Троцкий был смещен с поста военного наркома.

Те, кто орали о его незаменимости, тут же заткнулись, когда возникла кандидатура Михаила Васильевича Фрунзе – героя Перекопа и многих других сражений и походов.

Свою отставку Троцкий принял с мефистофельской усмешкой.

И именно она более всего и злила Сталина.

Он мог бы понять того, кто хоть в малых чинах, но прибывал в армии, хотя бы знал, что это такое. Троцкий же всю Гражданскую был опереточным военным начальником. И многие тысячи вдов и детей обязаны ему своим сиротством.

Сталин понимает, что негоже спрашивать у гостя, зачем он посетил не очень чтимый им дом.

И вместе с тем ему хотелось узнать, почему идет почти поголовное зверство вчерашних его единомышленников.

Что им еще надо?

От власти, которую он им пытается передать, они отказались.

Обрести взаимопонимание, к которому он призывал, тоже не хотели.

Так что им, собственно, нужно?

– Жаль Есенина, – сказал Бухарин.

– А он что, умер? – спросил Сталин.

– Нет, спивается.

Сталин раскурил трубку.

– А это тебе на память, – произнес Бухарин, протягивая Сталину толстую неуклюжую ручку.

На кончике ее пера, заметил Сталин, была похожая на запятую заусеница.

– А почему она такая уродливая? – спросил он. – Чтобы одни гадости писала?

– Нет, – ответил Бухарин. – Это так называемая иероглифная ручка.

Сталин повертел ручку в руках.

– Ну что ж, – пошутил он, – будем подписывать ею смертный приговор нашим врагам.

Бухарин дернулся.

Его психика была накалена, и такие шутки ее еще больше будоражили.

И видимо, чтобы снять вот это напряжение, он сказал:

– А один стихотворец вот какие строки написал подобной ручкой.

Сталин пустил клуб дыма, который – на мгновенье – застлал лицо Бухарина.

– Ну, читай, – сказал.

И тот начал:

 
Стихи пишу иероглифною ручкой,
Чернил хватает лишь на три строки,
И потому-то строки неминуче
Так коротки.
 

Сталин хмыкнул.

Потом поднялся, сходил к конторке, взял там чистый лист бумаги и, вернувшись на место, размашисто расписался на нем той самой ручкой, которую только что подарил ему Бухарин.

– На, – протянул он лист Николаю Ивановичу.

– Зачем? – спросил Бухарин.

– На память, – ответил Сталин и добавил: – Когда захочешь меня оклеветать, то можешь перед подписью нацарапать чего хочешь.

И не очень тактично заключил:

– Ведь не откажусь.

11

Только что отстонала пурга.

Та, что приходит с Ледовитого океана.

И наступило благостное затишье.

Снег слепит до рези в глазах, как бы дразня своей нетронутостью.

Несмотря на то, что конец марта, а признаков весны здесь нет никакой.

Лишь дважды – по-артиллерийски протяжно лопнул на Енисее лед.

Лука взял какой-то прутик и вывел на снегу четыре цифры – 1925.

И, словно обидевшись на вмешательство в нетронутость, чуть взвизгнул в крычном заторе ветерок, и метель верблюжьей слюной потянулась куда-то вбок.

И уже через минуту тех четырех цифр уже не было.

Хотя заходить в жилье не хотелось.

И, как оказалось, не зря.

Полозья визганули где-то за спиной, и не очень дружелюбный голос вопросил:

– Скажите, жив еще ссыльный епископ?

Неведомо, но что-то ему ответили.

Но к приезжему вышагнул сам Лука.

– Я за вами, – сказал, как теперь выяснилось, посланник из Туруханска.

Епископ вошел в свое жилище, и на глазах выступили слезы.

Нет, ему не жалко было оставлять этот медвежий угол, в котором лед лежал круглый год, и ночлежную нору из оленьих шкур, равно как и комнату им когда-то уклеенную оберточной бумагой.

Но тут оставалось что-то большее, чем быт.

Взоры людей, которые сейчас отводят глаза.

Может, чем не угодил.

А скорее всего, чтобы тоже не выдать того же, чего он не стыдится теперь, – слез.

Приезжец не торопил.

Спешило само сердце.

А может, и в целом кровь.

Она истосковалась по множеству.

По всему, что делает взор, пусть и гневный, но никогда не унылый.

А вот и прощание.

– Если в чем не угодили, – сказал председатель станка, – не обессудьте.

А мужик, который вел у епископа истопные дела, сказал:

– А печку мы вашу разыграли в лотерею.

– Но постель я никому не отдам, – подала голос прачка.

И только повариха молчала. Потом все же сказала:

– Бросьте в котелок льдинку. – И уточнила: – На счастье.

Отъехали.

Крестное знамя вслед.

Ехали молча.

Вернее, ни слова не проронил возница, а епископ все время говорил:

– Все же есть справедливость на свете. – И добавил: – Даже у Советской власти.

Возница поежился.

– Вы не заболеваете ли? – спросил его Лука.

Премиум

0 
(0 оценок)

Обручник. Книга третья. Изгой

Установите приложение, чтобы читать эту книгу