Читать книгу «Обручник. Книга третья. Изгой» онлайн полностью📖 — Евгения Кулькин — MyBook.

4

Сталин ловил себя на ощущении, которое относилось к разряду постыдных.

Он почему-то слишком легко смирялся с потерями.

Не охал и не причитал, ибо как-то разом – без всяких скидок на пресловутое «если бы» понимал, что факт грубо и неотвратно случился и надо воспринимать реальность так, как она есть.

Не впал в тоску и горесть он, узнав о гибели Есенина.

Правда, когда кто-то сказал, что одним скандалистом стало меньше, строго его оборвал:

– Им не заменишь и миллион тихонь.

Но осудительно было другое: ушел из жизни сам.

Без посторонней помощи.

Хотя ходят разные слухи.

Но сейчас не до них.

Страна резко кренует в ту сторону, за которой – крах.

И еще – Сталин не видел места поэта в революции.

Ну что близкое к ощущению нужности прорезалось в «Двенадцати» Александра Блока.

Иногда, правда, чем-то удивлял Маяковский.

Но не в поэтичном смысле, а в горлопанском.

Однажды, под Царицыном, ему встретился поэт полка.

Он так себя и звал – Поэт Полка.

Когда шли в атаку, то пели его стихи:

 
Краснов! Убирай свое брюхо.
Иначе убьем, как муху!
Мы – красноармейцы
Кастрировать гадов умельцы!
 

Со стороны вроде смешно это выглядело.

Но когда начальство было хотело вместо подобной глупости, чтобы запели что-то революционное, все в один голос воскликнули:

 
Не станет белого света,
Если не будет Полкового Поэта.
 

Странным он был – тот представитель не очень богатырского сложения словес.

Однажды застали его в лесу за рытьем какой-то ямы.

– Зачем ты это делаешь? – спросили.

– Самогнездотвахту себе готовлю.

Это была землянка, куда после суда совести, который он учинил себе сам, заточал себя на определенное время.

Где и находился без пищи и воды.

Однако погиб Поэт Полка не от жажды и голода, а, наверно, из-за своих стихов.

Так тогда показалось ему, Сталину.

Ибо накануне он отличился слишком вызывающим, хотя и греющим душу:

 
Ты стань податливее воска,
Коль говорит с тобою Троцкий.
Иначе ад повеселишь,
Или навеки замолчишь.
Ведь он красней, чем помидор,
Всех армий прошлого позор.
 

Это были последние строки Поэта Полка – «ПП», как звали его.

Буквально на второй день, как он спел это, его нашли убитым.

Пуля прошила бедняге голову.

А рядом почему-то валялась растерзанная «Библия».

И полк – онемел. Молча стал ходить в атаки. И однажды потерпел первое поражение. Потом – второе. И его сняли с передовой.

И тогда туда приехал Троцкий.

– Куда исчезла ваша сила? – вопросил он, своей извилистой речью пытаясь загипнотизировать полк.

Но кто-то ему ответил:

– Сила у нас осталась, души не стало.

– А ну пять шагов вперед! – скомандовал Троцкий тому, кто говорил.

Но тот не пошевелился.

К говорившему подскочил кто-то из командиров.

– Не слышал, что тебе сказано?

Красноармеец вышел к Троцкому.

– Повтори свои слова, – приказал реввоенком.

– Ш-ш-ш-то по-по-по-вторить? – переспросил боец.

– Да он заика! – выкрикнуло сразу несколько голосов.

И взводный это подтвердил.

– Так кто-то же говорил?

Троцкий уставился, кажется, в самую гущу серого строя, больше напоминавшего толпу.

И вдруг впереди расступились и вышел молоденький красноармеец, почти мальчик.

– Повтори, что ты сказал, – обратился к нему реввоенком.

– Я не говорил, а кричал, – ответил мальчик.

– Что именно?

– Ну как велели: «Да здравствует товарищ Троцкий».

Лев Давидович платком промокнул испарину на лбу.

Не вытер, а именно промокнул.

А через два дня полк был расформирован.

Сам Сталин не видел. Но ему донесли, что Троцкий самолично изломал в щепки древко знамени полка.

А полотнище легко изорвал на ленты, да еще и сжег в огне.

Вот сколько бед натворил безвестный Поэт Полка.

Когда же Сталин приказал обнародовать его имя, то мало того что никто не мог вспомнить, как его звали-величали, о нем не осталось даже никаких документов.

А на второй день после похорон, на его могиле появился невзрачный, но крест. На котором было начертано:

«Здесь сторожит родную землю безымянная русская душа».

Говорят, это строки из его стихов.

Ни Есенин, ни Маяковский не ходили в атаки.

И их стихи люди не пели перед смертью.

Но если при чтении есенинских строк возникала в душе некая созвучность, то Маяковский явно отвращал.

Хотя на смерть Есенина он нашел что-то вполне приличное. Кроме, конечно, мешка костей, качающегося в предполагаемом аду. Но в одном по отношению к Есенину Сталин распорядился безусловно:

– Похороните его в Москве.

– На каком кладбище? – последовал вопрос.

– На том, какое больше соответствует его славе и почести.

– Тогда на Ваганьковском.

Сталин не возражал.

Так поселилась там тайна поэта, ушедшего из мира с загадкой под мышкой.

5

Сталин помнил этот день, когда Ленин, вызвав его к себе, вдруг перешел на тон, который он от него не ожидал:

– Если я скажу что-либо не то, спишите это на бред потерявшего разум старика.

Сталин настороженно притих.

– Я говорю о русской книге Нострадамуса.

Ну слава Богу, тут хоть что-то понятно.

Ленин тем временем отвлекся на какой-то посторонний звук и, кажется, уже действительно забыл, о чем именно только что говорил, как вдруг продолжил:

– В нашей сугубо атеистической стране не должно быть места оккультизму.

Сталин кивнул.

Вошла Крупская.

– Надя! – обратился к ней Ленин. – Оставь нас для мужского разговора.

Надежда Константиновна по-бабски побухтела, но ушла.

– Но есть группа энтузиастов, которая исследует мозговое излучение.

– Под руководством профессора Бехтерева? – уточнил Сталин.

– И не только. – И Владимир Ильич снова умолк.

Стал ласкать кошку, что взобралась ему на колени.

Потом повел речь именно о ней.

– Как я начинаю говорить или думать о чем-то запредельном, она оказывается тут как тут. Видимо, чутье у нее на это дело.

Но контактный ум Сталина уже стоял на взводе.

Требовалось продолжение ранее затеянного разговора и, чтобы и дальше не допустить размывание смысла, он осторожно напомнил:

– А в чем суть мозгоискательства?

Ленин всхохотнул.

– Это здорово сказано – «мозгоискательство»! Почти научный термин. – И он снова отвлекся на что-то несущественное.

Ну а что на тот час было известно Сталину о Бехтереве?

Да, наверно, только одно, что профессор с восемнадцатого года начал довольно пристально заниматься проблемой мозга и психической деятельности человека.

И в пору, когда Сталин подумал, что Владимир Ильич насмерть забыл о предмете их общения, Ленин вдруг произнес:

– По Нострадамусу Советская власть продержится чуть более семидесяти лет.

Сталин мрачно молчал, ибо понимал, что если еще будет жив, то уже никак не повлияет на приближающуюся неизбежность.

– Но предсказания меня не волнуют, – сказал Ленин.

И в этот самый миг кошка, соскочив с его колен, оказалась на коленях Сталина.

– Вишь, какая неверная! – вскричал Владимир Ильич, но с логики предыдущего разговора не сбился.

– Я считаю, – продолжил он, – что есть практический смысл опыты Бехтерева прекратить.

У Сталина чуть не вырвалось: «Почему?».

Но он тут же, как всегда мгновенно, почувствовал суть вопроса.

Конечно же, предчувствуя свою близкую кончину, Ленин не хочет, чтобы, изучив его мозг, Бехтерев на весь бы мир объявил, что был он более чем обыкновенен и нет повода причислять его к когорте необычных.

– В итоге нас неправильно поймут, – заключил Ленин. – В Бога мы не верим, а сверхестественности уделяем столько явно нездорового внимания.

Кажется, Сталин тогда что-то пообещал. Во всяком случае, про себя отметил, что нужно эту проблему, хоть поверхностно, но изучить. Чтобы не выглядеть абсолютным профаном. И вот прошло два года. Что за это время изменилось?

Ну, во-первых, не стало Ленина.

Кажется, слово «не стало» еще хуже того, что характеризует кончину и носит банальное название «смерть».

И вообще, человечество на этот счет не очень разнообразно.

Ну говорится еще – «окончил жизненный путь». Или – «преставился».

О, как, оказывается, раньше точно характеризовали – «преставился».

А Бехтерев? Он жив-здоров.

Ранее сформировал слух, что он, Сталин, параноик. Хотя, может, это и не его работа. Но изошла информация явно из института, которым он руководит.

Сталина всегда удивляло, что любое высказывание авторитетов всеми почему-то воспринимается, как диагноз.

Вроде каждый не может ошибиться или попросту не разобраться к проблеме.

На этот счет Сталину близок анекдот, в котором прочитывается аналогичная ситуация.

У Бога спросили: «Стоит ли наказывать грешника, который тебя не признает?»

На что Всевышний ответил:

«Сперва примите кару за то, что об этом меня спрашиваете».

Так родилось очевидное.

Сейчас, конечно, Сталин раскаивается, что тогда же не выполнил указание Ленина. А после было как-то недосуг.

Потому – что такое «мезмеризм и животный магнетизм» даже на уровне общего понятия – он не узнал.

Хотя дал конкретные задания не выпускать эту проблему из сферы политического видения.

Но именно нынче один из «ходоков» ему сказал:

– Наука существует для того, чтобы разрушать реальное представление об очевидном.

И Сталин вдруг – внутренне – ахнул.

Эта формулировка совпадала с ощущением, которое он носил в себе в виде бомбы замедленного действия.

ДОСЬЕ

БЕХТЕРЕВ Владимир Михайлович.

Родился в с. Саралях Вятской губернии в семье служащего. Высшее образование получил в Петербургской медико-хирургической академии, по окончании которой (1878) пополнил свое образование за границей. По возвращении на родину (1880) работал в Казанском университете, где стал профессором. В дальнейшем приехал в Петербург, где получил кафедру в медико-хирургической академии. Бехтерев организатор и руководитель первого в России вольного университета и психоневрологического института.

6

– Если ты не признаешь величия гения, то с твоим появлением на свет поторопится Бог.

Сталин понимает, что это послесловие к великому бытию.

Но никогда не думал, что на эту тему могут говорить – причем во время несения службы, – его охранники. Кажется, возгордиться этим. А может, и нет. Еще до конца не разобрался. Тем более что второй год без Ленина начался под знаком бесконечных разногласий. Причем, по любому поводу.

И замечено было еще одно.

Староленинская гвардия старалась доказать, что она не только лучше, чем они, комитетчики, в каких-то вопросах, но и безусловно права.

И ей несвойственны не только ошибки, но даже намеки на них.

Доходило до курьезов. Написал старый командор заметку об Октябрьском перевороте и озаглавил ее «Залоп «Авроры».

Ну журналисты ему, естественно, коммунистически-нежно говорят:

– Не «залоп» надо писать, а «залп».

И вдруг командор взвивается:

– Это мы стреляли по Зимнему, а ты тут ни при чем?

Ему пытаются объяснить.

Ничего не слушает.

Вернее, не слышит.

И это простой-то командор.

А что говорить о тех, кто теперь забрался несколько выше.

И еще одно.

Только отгремела Гражданская война, а уже столько такого снисходительного понавыдумано.

Особенно о Чапаеве. Как только могут, казнят его невежливо. Потом еще на одном зациклились. На чапаевских револьверах.

Приезжает как-то к Сталину один сибирский деятель.

Ну среди прочего разговора говорит:

– Я пистолет Чапаева в подарок москвичам привез.

Позвонили в музейный фонд.

Там взмолились:

– Только не это!

– Почему?

– У нас уже две сотни подобных экспонатов собралось.

С одной стороны, хорошо, что народ повеселел и его на юмор стало тянуть.

А с другой…

Хочешь испортить дело, посмейся над ним. И все. И больше ничего не надо. Все остальные сделают любители мифов. И только дети восприняли Чапаева правильно. Они стали в чапаевцев играть. Но это учило далеко не всех взрослых.

И вот нынче пришла к нему записка.

И тоже по поводу Чапаева:

«Прошу принять меня для разговора. В. В. Козлов».

Зашел.

– Ну что скажите? – спросил Сталин.

– Да я о Чапаеве…

У Сталина бровь с глазом сошлась.

Опять старая песня.

– Ну и что вы хотите добавить к уже известному?

– Да чуть расширить понимание начдива.

– Интересно.

– Я был его шофером.

– Разве?

Сталин чуть не выронил трубку.

А Козлов достает фотографию, на которой Чапаев сидит в автомобиле.

– Он еще тогда говорил, – вспоминал шофер. – «Для всех Чапай – это игрушечный рыцарь на коне». И смеялся над этим определением.

– А как вы у него в дивизии оказались? – спросил Сталин.

– Родился я в Сердобском уезде Саратовской губернии. Как говорится, с детства лаптем щи хлебал и тещиного скрипа боялся. Потом кто-то надоумил курсы шоферские пройти.

– И такие были? – спросил Сталин.

– Да. Причем частные. Так я стал водителем.

– А в Красной Армии как оказались? – поинтересовался Сталин.

– Пошел служить добровольно.

– И снова на автомобиле?

– Конечно.

Сталин не знает почему, но разговор с бывшим шофером Чапаева как-то заставил по-новому взглянуть на многие вещи, что обогатили собой повседневность. Вот его, простого деревенского парня, как он сказал «лаптежника», а потянуло к технике. На частные курсы пошел. Наверно, из последних денег. И с той поры прошли, считай, две пятилетки. А из тягла – все еще традиционные для России – лошадки да бычки. Правда, кое-где, да в той же Саратовской губернии, еще и верблюды.

«Нет, товарищи мудрые ленинцы! – заочно начал разговор с ними Сталин – Ваш «залоп» был холостым выстрелом. А мы…»

Ему не дали додумать. Пришел еще какой-то «ходок».

Сталин решил какое-то время не изменять ленинским традициям. Хотя бесполезность их была более чем очевидна.

7

Сталин постигал мудрость раньше, чем она становилась таковой.

Троцкий был публичен, потому люди тянулись к нему.

Слушать не что он говорит, а – как.

И тот не жалел темперамента.

Выискивал любой случай, чтобы, не важно о чем, но поговорить.

В том контингенте общения ему проигрывал не только Сталин, но и сам Ленин. Но в пользу Ленина работал миф. Кто, как и когда его создавал, толком ответить не мог никто. Хотя одни инженер-путеец, с кем Сталин коротал время в Царицыне, сказал:

– Главное противостояние, которое никто не в силах опровергнуть, – это борьба между добром и злом. И вы задумывались, кто руководит в мире и тем и другим?

– Опять Бог? – поиграл в догадливость Сталин.

– Нет, ум и душа.

Поняв, о чем речь, Сталин засмеялся:

– Значит, ум – зло?

– А вы сомневались?

Тогда они не сумели договорить. Инженера вызвали куда-то по срочным делам, и больше он не вернулся.

И вот сегодня в секретариате сказали:

– К вам какой-то путеец.

Вошел тот инженер.

– Никогда не догадаетесь, зачем я у вас, – с порога начал он.

– Неужто, чтобы закончить спор?

Инженер засмеялся.

– Вы, не льстя вам скажу, относитесь к тем собеседникам, которые не кичатся своей умностью. Ведь беда почти всех дискуссий в том, что они выливаются то во взаимную неприязнь, то в никудышнее согласие.

– Последние, кажется, требуют пояснения, – заметил Сталин.

– А вы замечаете, чем кончится спор, скажем, между начальником и подчиненным?

Сталин кивнул.

– А ведь рядовой сотрудник мог предложить что-то конструктивное.

– Несомненно.

– Но чтобы не испортить отношений с начальником, он поступается своим – даже бесспорным – мнением.

Инженер помолчал с минуту и сказал:

– Так ведь душа и есть то самое, что можно определить, как эталон справедливости.

– Потому что она от Бога? – не без лукавства спросил Сталин.

– Я подтвержу это своим молчанием.

– А ум от лукавого? – начал работать на опережение Сталин.

– Вспомните восемнадцатый век, – продолжил путеец. – Того же Вольтера.

– Ну тут я с вами согласен, – произнес Сталин. – Безбожник подарил миру Французскую революцию.

Наверно, он ожидал вопроса, который вытекал из сути их беседы: а что стало питательной средой двух гроз – зимней, что разразилась в феврале, и осенней, что произошла в октябре.

Но инженер сказал другое:

– О том, что душа и разум находятся в постоянном противоречии, доказывать, кажется, не стоит. Но беда в том, что современный разум насквозь пропитан эгоизмом.

Инженер оборвал себя буквально на полуслове:

– Однако я слишком много отнял у вас времени. Хотя мы не виделись целых семь лет.

– Сколько вы за это время путей до ума довели? – поинтересовался Сталин.

– Я теперь их душой воспринимаю, – ответил инженер.

– Это как же понимать-то?

– Скажу только с одним условием.

– С каким же?

– Что вы ничего не измените в моей судьбе.

Сталин обещал.

И путеец рассказал, что Нижне-Волжскую железную дорогу возглавил бывший балтийский матрос.

 







...
5

Премиум

0 
(0 оценок)

Обручник. Книга третья. Изгой

Установите приложение, чтобы читать эту книгу