Глава 3

Я видела много странного дерьма в своей жизни.

Мафиози, которые коллекционировали фарфоровых единорогов. Хакера, который работал только под классическую музыку и в костюме викторианской эпохи. Клиента, который платил биткоинами за взлом базы данных ветеринарной клиники, потому что был уверен, что его хомяк – реинкарнация Наполеона.

Но то, что ввалилось в палату, переплюнуло всё.

Три существа. Каждое ростом с десятилетнего ребёнка, но сложенное как бодибилдер на стероидах. Серая кожа, покрытая бородавками и наростами. Длинные руки, почти до пола, с пальцами, заканчивающимися чёрными когтями. И лица…

Господи. Лица.

Плоские носы, почти как у летучих мышей. Рты, слишком широкие, полные игольчатых зубов, которые торчали под всеми углами. Глаза – маленькие, жёлтые, светящиеся тусклым больным светом – впились в меня с таким голодом, что желудок свело судорогой.

Они пахли. Гнилью. Разложением. Сточными водами, которые слишком долго жарились на солнце.

Время остановилось.

Мой мозг завис, пытаясь обработать невозможное.

Это не люди. Это НЕ люди.

Одно из существ шагнуло вперёд, и его когти щёлкнули о линолеум – резко, отчётливо, как удары метронома перед казнью. Голова наклонилась набок – слишком сильно, под неестественным углом – и широкий рот растянулся в подобии улыбки.

Оно заговорило.

Голос был хриплым, скрипучим, как ржавые петли. Слова – на том же певучем языке, что и у Оберона, но искажённые, испорченные, словно кто-то взял музыку и пропустил через мясорубку.

– Эйлар'тхе нисса джил…

– Смертная!

Рык Оберона вырвал меня из ступора.

Я дёрнулась, обернулась. Он рванулся вперёд, насколько позволяла цепь, мышцы натянулись до предела. Золотые глаза полыхали яростью.

– Освободи меня! СЕЙЧАС!

Моё тело двинулось раньше, чем мозг успел возразить.

Костыли грохнулись на пол. Я бросилась к кровати, пальцы нащупали наручник на его запястье. Металл был холодным, замок старомодный.

– Ключа нет! – выдохнула я, дёргая цепь. Проклятье!

– Тогда сломай! – Его голос был низким, командным, абсолютно уверенным, что я найду способ.

Один из гримов зашипел. Звук был мокрым, булькающим, как будто у него в горле плескалась жидкость. Он шагнул ближе. Потом ещё один шаг.

Мой взгляд метнулся по палате. Стул. Тумбочка. Капельница.

Там. У окна. Огнетушитель.

Я рванула к нему, волоча гипс за собой. Каждый шаг отдавался болью в ноге, но адреналин заглушал всё. Схватила красный баллон, сорвала его с креплений и развернулась.

Один из гримов был в двух метрах от меня.

Я увидела его глаза – жёлтые, горящие, полные голода – и что-то первобытное внутри меня заорало: беги.

Но бежать было некуда.

Я подняла огнетушитель и ударила.

Тяжёлый металл врезался в серую голову с мерзким хрустом. Существо пронзительно взвизгнуло, как ногти по стеклу и отшатнулось, прижимая лапы к морде.

Там, где огнетушитель коснулся кожи, плоть зашипела. Дым. Запах паленого мяса и серы ударил в нос. Кожа чернела, пузырилась, словно её жгли кислотой. Грим завыл, дёргаясь, тряся головой – чёрная жидкость брызнула из раны, забрызгала пол.

Не кровь. Что-то более густое. Вонючее. Дымящееся.

Я смотрела на огнетушитель в своих руках. На чёрную кровь. На дёргающееся тело.

Я только что убила живое существо.

Желудок свело. Руки тряслись. "Господи. Господи Иисусе. Что происходит с моей жизнью?"

– Семь из десяти, – послышался насмешливый голос Оберона.

Я медленно повернула голову.

– Что. Ты. Сказал? – Голос дрожал – от адреналина, шока, ярости.

– За технику исполнения. – Его золотые глаза сверкнули азартом, как у хищника в разгаре охоты. – Замах неплохой, но стойка подкачала. Слишком широко расставила ноги – потеряла баланс.

– Тебе сейчас прилетит этой штукой по-твоему шесть-из-десяти достоинству, – прошипела я, но руки всё ещё тряслись, и мы оба это видели. – Что с ним?

– Железо! – усмехнулся Оберон плотоядно, дёргая цепь так, что металл звенел. – Оно жжёт их! Жжёт всех тварей Иного мира! – Его золотые глаза полыхнули яростью и чем-то ещё – торжеством. – Теперь КО МНЕ! Освободи меня, и я покажу этим низшим, что значит охотиться на КОРОЛЯ!

Я развернулась и побежала – насколько можно бежать с гипсом, волоча ногу, зажав огнетушитель в руках как оружие.

Грим справа бросился наперерез.

Быстро. Слишком быстро. Длинные руки размахнулись, когти блеснули в тусклом свете.

– ВНИЗ!

Я упала, даже не думая. Гипс врезался в пол, боль взорвалась в колене, но я перекатилась – именно в тот момент, когда когти просвистели над моей головой, раздирая воздух там, где секунду назад была моя шея.

Оберон рванулся вперёд. Цепь натянулась до предела, металл скрипнул. Его свободная рука метнулась вперёд, схватила грима за горло и дёрнула на себя.

Существо взвизгнуло, задёргалось. Оберон притянул его ближе и его пальцы вонзились в серую кожу. Я услышала хруст. Мокрый. Отвратительный. Тело грима обмякло. Он швырнул его в сторону, как тряпичную куклу.

– Эту штуку! Железную! Давай сюда! – крикнул он, протягивая руку.

Я швырнула баллон. Он поймал его одной рукой – легко, словно вещь ничего не весила.

Третий грим набросился на него сзади, когти нацелились на спину.

Оберон развернулся – молниеносно, плавно, как танцор – и огнетушитель описал дугу в воздухе. Удар пришёлся прямо в челюсть. Грим отлетел на метр, врезался в стену, осел на пол.

Тишина.

Три тела на полу. Чёрная жидкость растекалась лужами, пропитывала линолеум.

Оберон стоял, тяжело дыша, огнетушитель всё ещё сжат в руке. Мышцы на его спине и плечах дрожали от напряжения. Цепь звенела с каждым вдохом.

Я поднялась на колени, ёжась от боли в ноге. Лёгкие горели. Сердце колотилось так, что в ушах звенело.

– Что… что за херня… – выдохнула я, глядя на тела. – Что это было?

Оберон бросил огнетушитель. Металл со звоном покатился по полу. Он повернулся ко мне, и в золотых глазах плескалось что-то тёмное.

– Гримы, – произнёс он, и голос звучал устало. – Низшие фейри. Твари, которые ползают в тенях и пожирают падаль. – Он посмотрел на мёртвые тела, и его губы изогнулись в презрительной усмешке. – Жалкие создания. Обычно их держат на привязи, как собак. Кто-то натравил их на меня.

– Кто-то… – Я оторвала взгляд от серых тел, посмотрела на него. – Кто?

Его челюсть сжалась.

– Те, кто не хочет, чтобы я вернулся домой, – он потянул цепь, металл впился в запястье. – А теперь, маленькая дерзость, может, всё-таки освободишь меня? Или предпочитаешь дождаться следующих гостей?

Я сглотнула, горло пересохло.

Следующих?

Он прав. Если эти твари нашли его – придут ещё.

Мой взгляд метнулся к двери. Коридор был пуст, но я слышала отдалённые крики, топот ног. Охрана. Медсёстры. Они бежали сюда.

Вариантов было два.

Остаться. Объяснять. Пытаться убедить людей, что в палату ворвались… что? Мутанты? Монстры? Гномы на стероидах?

Или бежать. С ним.

Я посмотрела на Оберона. Он смотрел на меня – спокойно, уверенно, словно знал, какой выбор я сделаю.

– Проклятье, – выдохнула я и схватила огнетушитель.

Два удара. Металл впился в замок, искры брызнули во все стороны. Третий удар – и наручник лопнул.

Оберон потёр запястье, где металл наручника оставил красные следы. Его грудь вздымалась от учащённого дыхания – адреналин битвы ещё не выветрился из крови. Три месяца комы давали о себе знать: руки слегка дрожали, в глазах мелькала усталость, которую он пытался скрыть.

Но он держался. Гордо. По-королевски.

И всё ещё был абсолютно голым.

– Одежда, – бросила я, указывая на скомканную больничную рубашку в углу. – Надень. Сейчас.

Его губы дрогнули.

– Я же говорил, эта тряпка…

– Надень, или клянусь, я оставлю тебя здесь с твоими монстрами и чувством собственного превосходства, – я встретила его взгляд. – Выбирай.

Он смотрел на меня долго. Затем усмехнулся – коротко, почти одобрительно.

– Как скажешь, маленькая дерзость.

Он натянул рубашку. Движения были медленными, неловкими – мышцы не слушались.

Я успела увидеть спину – изрезанную рунами, как полотно, исписанное болью. Те самые шрамы с больничных записей. Вживую они выглядели ещё хуже.

Он обернулся, поймал мой взгляд. Я быстро отвела глаза.

Штаны. Тоже с трудом. Я видела, как он морщится от прикосновения ткани к коже, но не жалуется.

– Довольна? – бросил он, застёгивая последнюю пуговицу.

– В восторге, – я схватила костыли, поднялась. – А теперь двигаем. Быстро.

Голоса в коридоре стали громче. Ближе.

– Третий этаж! Палата 347!

Оберон шагнул к двери, но ноги подогнулись. Он схватился за край кровати, удерживая равновесие.

Я видела, как его челюсть сжалась от унижения.

– Три месяца, – выдавил он сквозь зубы. – Три гребаных месяца без движения. Моё тело… – Он сжал кулаки. – …предаёт меня.

– Тогда держись за меня, – я подставила плечо под его руку. – Быстро. Нам нужно уходить.

Он колебался – секунду, не больше. Гордость боролась с необходимостью.

Необходимость победила.

Его рука легла на моё плечо – тяжело, жарко, пальцы впились в ткань больничной пижамы. Я почувствовала его вес, его тепло, запах – летний, пряный, совершенно неуместный среди антисептика и крови.

– Держись, – пробормотала я и двинулась к двери.

Мы вышли в коридор.

Пусто. Но ненадолго. Справа голоса, шаги. Охрана приближалась.

– Налево, – я потянула его в противоположную сторону. – К лестнице.

Мы двинулись – неловко, спотыкаясь. Я на костылях, он – едва держась на ногах, опираясь на меня. Гипс волочился по полу. Его дыхание было рваным, тяжёлым.

– Как ты планируешь… выбраться отсюда? – выдавил он сквозь стиснутые зубы.

– Импровизирую, – бросила я, толкая дверь в лестничный пролёт. – Как всегда.

Мы начали спускаться.

Ступенька. Ещё одна. Гипс стучал о бетон, эхо разносилось по узкой шахте. Оберон держался за перила, пальцы побелели от напряжения.

Второй этаж. Первый.

Внизу показалась дверь с надписью "Выход". Красная лампочка над ней мигала. Сигнализация.

Я толкнула створку. Резкий вой сирены пронзил тишину.

– Отлично, – пробормотал Оберон. – Очень незаметно.

– Заткнись и беги, – огрызнулась я.

Мы выскочили на улицу.

Холод ударил по лицу – резкий, мартовский, пахнущий дождём и выхлопными газами. Парковка. Несколько машин. Вдалеке – огни города, размытые туманом.

– Туда, – я указала на ряд машин. – Нужен транспорт.

– У тебя есть одна из этих… повозок? – Оберон прищурился, глядя на машины с плохо скрываемым отвращением.

– Повозок? – Я фыркнула. – Ты про машины? Нет. Но у меня есть кое-что получше.

Я подвела его к старому "Хонде Цивик" – серому, ржавому, с разбитой фарой. Достала из кармана пижамных штанов маленький набор отмычек.

Он уставился на инструменты, затем на меня.

– Ты собираешься… украсть?

– Угнать, – поправила я, уже возясь с замком. – Украсть – это когда не вернёшь. – Щелчок. Дверь открылась. – А я, может, верну. Если буду в настроении.

Я открыла пассажирскую дверь, впихнула его внутрь. Он сполз на сиденье – тяжело, неловко, как младенец, ещё не привыкший к своим конечностям. Я захлопнула дверь, обогнула машину, забралась за руль.

Провода под рулевой колонкой. Два быстрых движения. Искра. Двигатель взревел.

– Впечатляюще, – Оберон откинулся на спинку, тяжело дыша. Пот блестел на его лбу. – Для смертной.

– Для смертной, которая спасла твою бессмертную задницу, – бросила я, выруливая с парковки.

Шины взвизгнули. Машина рванула вперёд, выскочила на дорогу. В зеркале заднего вида я увидела, как из дверей больницы выбежали охранники. Кто-то кричал. Кто-то хватался за рацию.

Но мы уже свернули за угол.

Я вдавила педаль газа в пол.

***

Первые десять минут мы ехали в тишине.

Я сосредоточилась на дороге – мокрый асфальт, редкие машины, огни города, размытые дождём. Руки сжимали руль так сильно, что костяшки побелели. Адреналин начал спадать, оставляя после себя усталость и тупую, пульсирующую боль в ноге.

Оберон сидел неподвижно, глядя в окно. Лицо было напряжённым, губы сжаты в тонкую линию. Пальцы нервно сжимали край сиденья.

– Остановись, – сказал он внезапно.

– Что?

– Остановись. Сейчас. – Его голос был ровным, но в нём звучала плохо скрываемая паника.

Я съехала на обочину. Заглушила мотор.

Оберон распахнул дверь, выскочил наружу и его тут же вырвало.

Я смотрела, как он согнулся пополам, опираясь руками на колени, и его тело сотрясалось от спазмов. Дождь барабанил по крыше машины. Где-то вдали выла сирена.

Он выпрямился, вытер рот тыльной стороной ладони. Повернулся ко мне. Лицо было бледным, глаза тусклыми.

– Эта… повозка, – выдавил он с отвращением. – Она движется неестественно. Трясётся. Воняет. – Он поморщился. – Я ненавижу её.

Я фыркнула, не в силах сдержать усмешку.

– Добро пожаловать в двадцать первый век, Солнышко. Здесь всё трясётся и воняет.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

– Ты наслаждаешься моими страданиями.

– Немного, – призналась я, заводя мотор. – Считай это местью за то, что ты назвал наш язык примитивным наречием.

Его губы дрогнули – почти улыбка.

Он забрался обратно в машину, захлопнул дверь. Я тронулась с места.

– Куда мы едем? – спросил он через минуту.

Хороший вопрос.

Моя квартира? Нет. Если больница засветила меня, полиция первым делом нагрянет туда.

Значит, нужно что-то временное. Безопасное.