0,0
0 читателей оценили
223 печ. страниц
2012 год

Эли Бертэ
Присяжный

I
Семейство Бьенасси

В последние годы царствования Людовика Филиппа в маленьком городке Б***, расположенном в графстве Лимузен, сборщиком податей трудился мужчина лет двадцати семи или двадцати восьми, веселого нрава, изысканно одетый. Не только в округе, но и во всем департаменте он слыл образцом честности и порядочности. С женщинами он обходился чрезвычайно любезно, и часто внимание, оказываемое им той или иной девице, возбуждало подозрение отца или мужа, однако его веселость и очевидное легкомыслие не давали повода думать, что он может причинить кому бы то ни было большой вред. Кроме того, ему не были свойственны злоба и корысть, и он редко когда применял принудительные меры к должникам, поэтому его любили и в городке Б***, и в окрестных селениях.

Звали его Теодор Бьенасси. Его отец, отставной полковник, умер за несколько лет до того времени, к которому относится начало этого рассказа. Закончив службу, полковник Бьенасси, присягнувший Людовику Филиппу, поселился вместе с семейством в главном городе департамента, не имея никаких средств к существованию, кроме небольшой пенсии. Семья его состояла из трех детей – двух дочерей и сына, лишившихся матери еще в раннем детстве. Девочки получили образование в казенном воспитательном заведении Сен-Дени. Сын же, следуя за полком, в котором служил отец, менял гимназию за гимназией. Когда молодой человек получил образование, отец устроил его на службу в министерство финансов. «Чтобы он находился в лучших отношениях с деньгами, чем доводилось мне за всю мою жизнь», – говаривал полковник смеясь. Незадолго до смерти ему удалось получить для сына место сборщика податей в городке Б***. Ни одна из его дочерей так и не вышла замуж.

Молодой Бьенасси мужественно принял на себя новые обязанности главы семейства и предоставил сестрам почти безусловную власть в своем доме. Когда он хотел уклониться от супружества, то выражал опасение, что его родственницам придется не по нраву их новая подруга. Под этим благовидным предлогом юноша не раз избегал пугавших его уз брака. Какова бы ни была, однако, тайная пружина его действий, подобное поведение вызывало уважение и одобрение со стороны горожан, и во всем округе не было ни одного порядочного молодого человека, который бы не восторгался его великодушием.

Семейство Бьенасси проживало в одном из предместий городка Б***, в веселом белом домике, который сдавался весьма дешево, как это еще бывает в отдаленных провинциях. Большой сад, окруженный шпалерами винограда, был прекрасен в любое время года. В конюшне, примыкавшей к главному зданию, стояла старая кобыла, на которой Бьенасси объезжал округ, в курятнике обитало множество крикливых и беспокойных птиц, оживлявших задний двор, – словом, все имело вид уютный и добропорядочный, так что любопытные соседи вполне обоснованно предполагали, что сестрам Бьенасси не так уж и трудно переносить одиночество и однообразие жизни в этом веселом домике.

Старшая сестра, Марион, тридцати лет от роду, никогда не славилась красотой и, по-видимому, давным-давно отказалась от всяких притязаний на замужество. Она добровольно взяла на себя обязанность служанки брата и младшей сестры: готовила еду и исполняла всю тяжелую работу, она даже не стыдилась ходить за водой к фонтану на центральной площади. Одета она всегда была просто, почти бедно, как правило, донашивала старые платья сестры, сняв с них предварительно лишние украшения, и с беспечностью, походившей на небрежность, довольствовалась самым малым. Однако смирение Марион не вредило ей в глазах простых людей, с которыми она водила знакомство. Все знали, что она дочь полковника и сестра сборщика податей, поэтому, невзирая на ее кувшины с водой, служанки называли ее барышней и приседали перед ней.

Гортанс, младшая сестра, сильно отличалась от старшей. Насколько Марион была скромной в обращении, в одежде и во вкусах, настолько Гортанс была кокетливой и тщеславной. Она и не думала отказываться от надежды найти мужа и не пренебрегала ничем, что могло осуществить ее намерения.

Гортанс была хороша собой, к тому же ей исполнилось всего лишь двадцать четыре года. Что удивительного в том, что, обладая свежим и выразительным личиком, она надеялась выйти замуж? В магазинах на центральной улице городка Б*** часто появлялись модные наряды, иногда крайне эксцентричные, так что, как только у Гортанс появлялась обновка, которую ей хотелось бы продемонстрировать окружающим, она начинала приставать к брату с просьбой отвести ее в гости то к тем, то к другим, то на собрание, то в церковь. Юноша уступал ей с примерной снисходительностью. Хотя Гортанс была одной из первых провинциальных красавиц, жених так и не появлялся, и девушке часто приходилось испытывать минуты разочарования.

Впрочем, она не одна сетовала на судьбу: Марион, отказавшаяся от всяких мыслей о своем супружестве, мечтала о самых блистательных партиях для младшей сестры. Никто не казался ей прекраснее и пленительнее, все свое время она тратила на то, чтобы наряжать и баловать милую сестричку. Марион шила платья в двенадцать воланов, которые производили фурор в обществе, стирала и гладила воротнички, рукавчики и крахмальные юбки. Наряжать младшую сестру стало целью всех ее помыслов, как будто судьба всего семейства зависела от измятого воротничка или выцветшей ленты. Но порой, видя, что ее труды пропадают даром, она выходила из себя. Несмотря на неудачи, обе сестры не унывали, они были уверены, что рано или поздно женихи города Б*** обратят внимания на сокровище, обитавшее рядом с ними. Поэтому девицы Бьенасси с удвоенным усердием прибегали к мелко завитым буклям, к туго стянутым шнуровкам, к микроскопическим ботинкам – словом ко всему, что должно было привести к результату логичному, естественному и неминуемому.

Холодным серым октябрьским утром Марион и Гортанс накрывали стол для завтрака. Комната, в которой они хлопотали, служила в одно и то же время конторой и столовой. Деревянная перегородка с шелковой зеленой занавеской отделяла внутреннюю часть, где стоял обеденный стол с кучей книг и бумаг, от наружной части, предназначенной для посетителей. Марион, одетая с обычной небрежностью, сновала между конторой и смежной кухней, где слышалось шипение масла на сковороде. С растрепанными волосами, со старой пелериной, накинутой на плечи, и в юбке, из-под которой виднелись мешковато сидящие чулки, она выглядела ужасно, если бы не выражение кротости и доброты на ее лице. Гортанс, напротив, была тщательно причесана, обута и стянута в корсет, как будто уже в этот ранний час ждала визита будущего супруга. Возложенную на нее обязанность накрывать на стол она исполняла, едва прикасаясь кончиками пальцев к стаканам и тарелкам.

В одном из углов столовой за старинным бюро черного дерева сидел Сернен, первый и единственный служащий в конторе сборщика податей, холостяк лет сорока, на котором лежала ответственность за отчетную часть по делам правления. Простоватое лицо молодого человека выражало открытость и добродушие характера. Впрочем, несмотря на полноту и сидячий образ жизни, он был моложав и одевался чрезвычайно тщательно и опрятно.

Сернен, хотя и не обладал значительным состоянием, казался приличной партией для Гортанс, и, мы должны признаться, он разделял это мнение, что следовало из его подобострастного вида, украдкой бросаемых взглядов и подавленных вздохов. Лишь благоговение удерживало на его губах тайну сердца. Гортанс заметила эту скромную любовь и не выражала ни малейшего неудовольствия. Напротив, она демонстрировала своему поклоннику дружеское внимание и порой одаривала благосклонными улыбками, но никогда, ни словом, ни делом, не поощрила высказаться. Толстый и робкий воздыхатель не знал, надеяться ему или отбросить все мечты о счастье.

В эту минуту он был полностью поглощен подсчетами, и малейший шум явно был для него мучительной помехой. Несколько раз он в сердцах поворачивал голову к отворенному окну, за которым какой-то человек, насвистывая, седлал лошадь. Наконец Гортанс заметила нетерпение Сернена и, подойдя к окну, сказала:

– Тише, Жозеф, вы мешаете месье Сернену.

Жозеф, который за пять франков в месяц исполнял обязанности конюха, пробормотал извинение и перестал свистеть, а Сернен поблагодарил свою покровительницу улыбкой, которая была выразительнее всяких слов. Стол был накрыт, и шипение в кухне затихло, когда на лестнице послышался стук сапог, и вслед за тем, напевая вполголоса, в помещение вошел Теодор Бьенасси.

У него были черные, с величайшей тщательностью уложенные волосы, аккуратно подстриженные бакенбарды и борода, редкой белизны зубы, голубые глаза и постоянно веселое выражение лица. Словом, это был видный мужчина. Лишь один недостаток был в его наружности – отсутствие некоторого изящества. Он собирался ехать верхом, и костюм его был кокетлив и безукоризненно опрятен, кисейный галстук облегал, не стягивая, смуглую шею красивой формы. Тиковый пиджак с большими перламутровыми пуговицами, бархатные панталоны коричневого цвета и сапоги со шпорами довершали этот наряд, золотая цепочка блестела на светлом жилете.

Едва Теодор переступил через порог, как Гортанс подбежала поцеловать его, а Марион поздоровалась из кухни. На приветствие младшей сестры Теодор ответил звонким поцелуем и весело крикнул, бросив шляпу на стул:

– Ну что, черт возьми! Все готово? Подан завтрак? Оседлана лошадь? Сегодня ярмарка в Салиньяке, и мне ровно в одиннадцать часов надо быть в ратуше, получить деньги, подлежащие податному сбору.

– Иду, иду, Теодор! – закричала Марион. – Несу твой бифштекс.

– Право, мне придется отослать кухарок, которые злоупотребляют моим терпением, – добродушно пошутил Теодор, – только вот беда: они доводятся мне сестрами, которых я люблю и без которых, черт меня побери, я не в состоянии обойтись. Впрочем, увидим, увидим… Ну что, Сернен, – обратился он к своему подчиненному, подходя к нему, между тем как тот приветливо наклонил голову, – нашли вы, откуда взялась ошибка в три сантима, оказавшаяся в ваших счетах?

– Я нашел лишь один сантим, – ответил Сернен со смущением. – Мне, вероятно, придется проверить все счета за последние два месяца, чтобы исправить эту проклятую ошибку.

Вместо ответа Бьенасси стал напевать:

 
«Слава святому труду!
Бедность и труд
Честно живут
С дружбой, с любовью в ладу».
 

– Все счета за два месяца! – повторила Гортанс с участием. – Это ужасно! Разве ты, Теодор, не можешь избавить месье Сернена от подобного труда?

– Вот тебе на! А что сказали бы контролер и главный управляющий? Сернен знает не хуже моего, что если мы не отыщем беглецов, нам хорошенько намылят головы.

– Сколько возни из-за двух жалких сантимов! – вмешалась Марион, только что появившись в гостиной с дымящимся блюдом и ставя его на стол. – Если уж на то пошло, я готова из своих собственных денег дать вам эти два сантима.

Брат разразился громким хохотом и поцеловал добрую Марион, которая, по его мнению, сама не понимала, что сказала нелепость.

– Как может быть, что ты, сестра, со своей бережливостью, решаешься на безумный расход? – воскликнул он шутливо. – Целых два сантима! Прошу покорно! Да еще разом, без малейшего колебания!.. Я, со своей стороны, не могу допустить, чтобы ты разорилась подобным образом, так что Сернену придется продолжить поверку счетов. Однако блюдо стынет, а я тороплюсь… Давайте завтракать! – И, садясь к столу, он стал вполголоса напевать куплеты Беранже:

 
«Два стула, стол треногий,
Стакан, постель в углу…»
 

Теодор ел с жадностью, которая свидетельствовала о его желании поскорее отправиться в путь и одновременно говорила о превосходном аппетите. Марион не садилась, она ела стоя, готовая в любой момент услужить брату и бежать за тем, что ему понадобится, прежде, чем он успеет озвучить свое желание. После недолгого молчания Бьенасси продолжил прерванный едой разговор.

– Слушай, Гортанс, можешь ли ты купить в магазине несколько листков красивой и надушенной розовой бумаги, которую ты приобрела для собственной переписки, а я использовал для своей?

– Я пишу и получаю так мало писем, – со вздохом ответила Гортанс, – что могу обойтись без нее. Я сегодня же исполню твое поручение.

– У тебя в комнате вчера еще на письменном столе лежали два листа этой бумаги, брат, – вмешалась Марион.

– Вероятно, я пустил их в дело сегодня утром.

– Действительно, ты сейчас писал… Господи боже мой, кому ты можешь писать на такой дорогой бумаге?

Брат засмеялся.

– Герцогине, которая не хочет вносить подати, – насмешливо ответил он.

Бедная Марион, ничего не понимая, выпучила глаза.

– Полно, сестра, во что ты вздумала вмешиваться? – с жеманной гримасой сказала Гортанс. – Теодор – молодой человек, и у него могут быть свои тайны.

– Спасибо, Гортанс, вот деликатность, которая мне нравится… Я не останусь у тебя в долгу, когда представится случай, будь уверена. – И Бьенасси вновь принялся за еду.

Гортанс покраснела и украдкой взглянула на Сернена, чтобы убедиться, что тот не понял шутки. Под конец завтрака Марион обратилась к брату:

– Ты едешь на ярмарку, Теодор, наверняка поздно вернешься.

– Не знаю, меня могут задержать против моей воли. К чему этот вопрос, Марион?

– Во-первых, мне надо знать, ждать ли тебя к обеду.

– Не рассчитывайте на меня и обедайте в обычное время. Весьма вероятно, что меня пригласит к себе мэр города.

– Тем хуже, – с грустным видом сказала Марион, – я неспокойна, когда ты ездишь в позднюю пору. С тобой, наверно, будет большая сумма денег, и стоит мошенникам на тебя напасть…

– Марион права, – перебила сестру Гортанс, – ты не должен подвергать себя подобной опасности, милый Теодор. Почему бы тебе не вернуться сразу по окончании ярмарки?

– Вот шутницы, – произнес брат. – В наших краях уже более двадцати лет не слышно о преступлениях подобного рода. Впрочем, в дни ярмарки дороги полны народа, и, если я захочу найти спутника, проблемы не будет…

– В округе всегда найдутся гнилые людишки, и к тому же пьяницы, которые без зазрения совести пристают к прохожим.

– Я буду верхом на лошади, и в кармане у меня всегда лежит кистень – кто осмелится иметь дело со мной, у того будет повод пожалеть об этом. Повторяю тебе, Марион, не стоит так волноваться.

– По крайней мере не езди в Салиньяк через замок Рокроль, поезжай большой дорогой, особенно вечером, когда будешь возвращаться с деньгами.

– Действительно, дорога на Рокроль сильно разбита и почти всегда пустынна, – подтвердила Гортанс. – Что за охота всегда ездить по ней?

– Она самая короткая, к тому же, проезжая мимо замка, у меня есть возможность явиться к его владельцу, господину де ла Сутьеру, одному из значительнейших лиц в округе. По правде говоря, и он никогда не торопится заплатить подати.

 
«Наречен дворянством,
Государству чванством
Я свой долг плачу».
 

– Полно, разве де ла Сутьер – причина того, что ты так часто бродишь в тех краях? – спросила Гортанс с плутовским видом. – Или некая хорошенькая молодая девушка?

– Что ты говоришь, сестрица? У тебя слишком смелое воображение. Ты, видимо, забыла, что любовь не может изгладить известных социальных различий:

 
«Ведь я червяк в сравненьи с ним,
В сравненьи с ним,
С лицом таким».
 

– Но довольно болтовни, – произнес Бьенасси, вставая, – вы обе ясно и неопровержимо уличены в трусости, в сумасбродных фантазиях и… в избытке любви к брату, который от всего сердца отвечает вам той же монетой. Однако мне уже следовало быть в дороге. Жозеф, оседлана ли лошадь? – закричал он в окно.

– Сейчас будет готова! – послышался на дворе голос Жозефа. – Я только подтяну немного подпругу.

– Подтягивай скорей! Посмотрим, не забыл ли я чего-нибудь. Где кожаные сумки для денег? Где моя учетная книга? Где каучуковый плащ?

– Сумки и плащ уже привязаны к седлу, а вот и учетная книга, – ответила Марион.

– Прекрасно, если кухарку мне и придется отослать, с отличной хозяйкой я не расстанусь ни за что. Прощайте, дети мои. Ведите себя умно в мое отсутствие. Представляю, как вы досыта наговоритесь о тряпках… Сернен, вам я поручаю контору, постарайтесь, чтобы все шло своим чередом, и особенно постарайтесь исправить ошибку в два сантима, если сможете.

С этими словами Теодор вышел во двор в сопровождении обеих сестер. Лошадь была оседлана, Жозеф отворял ворота. Закончив свое дело, он неспеша направился к конюшне, держа в руках разорванную фуражку. Не выдержав, Бьенасси закричал:

– Поворачивайся живее, ты двигаешься, как улитка! Можно подумать, что в твоих жилах вода, а не кровь. К счастью, на столе осталось немного вина, и Марион даст его тебе.

Жозеф, слывший пьяницей, приободрился. Марион, всегда расчетливая, хотела было восстать против подобной расточительности, но брат ее не слушал. В ту минуту, когда он собирался сесть на лошадь, Гортанс сорвала розу с куста, росшего в уголке двора, и с любовью просунула ее в петлицу пиджака. Брат поцеловал ее в обе щеки и сказал тихо:

– Ты, право, заслуживаешь иметь поклонника: ты знаешь, как вести себя… Ну, полно, чего краснеть, рано или поздно это должно случиться, а пока попрактикуйся с братом.

Он поцеловал в обе щеки Марион, а та беспрестанно повторяла просьбу не возвращаться поздно и не ездить проселками. Сборщик податей вскочил на лошадь и выехал со двора, напевая: «…как яблочко, румян…»

Отъехав от дома, Теодор выдернул из петлицы розу, которую подарила ему Гортанс.

– Девочки ничего не подозревают, – пробормотал он. – Гортанс и во сне не приснится, какие страшные сцены навлек бы на меня этот цветок, если бы его увидели некоторые личности. Они не знают, какими невообразимо подозрительными бывают люди.

Он уехал в самом веселом расположении духа. Но не так ему суждено было вернуться…

Оформите
подписку, чтобы
продолжить читать
эту книгу
202 000 книг 
и 27 000 аудиокниг
Получить 14 дней бесплатно