Они росли из чего-то в центре секции – она не могла разглядеть, из чего именно, но это было… неправильно. Тонкие, почти прозрачные, они тянулись во все стороны, касаясь стен, пола, потолка. Там, где они касались, материя менялась.

Мария остановилась.

Одна из нитей была совсем близко. Меньше метра.

Она попятилась.

Нить дёрнулась.

Или ей показалось?

Мария развернулась и побежала. Прочь от центра, прочь от нитей, прочь от этого кошмара. Она не знала, куда бежит, – главное было двигаться, главное было не останавливаться.

Переборка.

Массивная стальная дверь маячила впереди – выход из секции G, путь к спасению. Мария удвоила скорость, её лёгкие горели, сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выскочит из груди.

Она добежала до переборки.

И увидела, как она закрывается.

– Нет! – Мария бросилась вперёд, протягивая руки. – Нет, подождите! Я здесь! Я живая!

Створки смыкались медленно, неумолимо. Щель становилась всё уже.

Мария втиснулась в неё.

Боль пронзила плечо – край створки зацепил её, содрал кожу. Но она протолкнулась, выкатилась на другую сторону, упала на пол коридора.

Переборка за её спиной закрылась с тяжёлым лязгом.

Мария лежала и плакала.

В командном центре известие о выжившей встретили с недоверием.

– Повтори, – Рината не могла поверить своим ушам.

– Женщина. Медсестра из секции G, – голос охранника на контрольной точке звучал потрясённо. – Выскочила из-под закрывающейся переборки. Живая. В сознании.

– Она была внутри? В момент… в момент события?

– Говорит, что да. Пряталась в подсобке медпункта.

Рината переглянулась с Лю. Его лицо выражало то же, что она чувствовала: надежду, смешанную со страхом.

– Карантин, – сказала она. – Её нельзя пускать в общие помещения.

– Варданян…

– Мы не знаем, чем это заражает. Мы не знаем, переносчик ли она. Мы ничего не знаем.

Лю кивнул.

– Изолируйте её. Полный медицинский осмотр. Никаких контактов до особого распоряжения.

Приказ ушёл.

Рината повернулась к экрану, где секция G продолжала меняться. Нити заполнили уже две трети пространства, превращая знакомые интерьеры в нечто инопланетное, чужое. Узоры на стенах становились всё сложнее, как будто объект… рисовал? Строил? Она не могла найти подходящее слово.

Одна выжившая.

Из сорока восьми, кто был внутри, выжила одна.

Это было что-то. Не победа – но не полное поражение.

Такеши Номура нашёл её у кофейного автомата спустя несколько часов.

Рината стояла, прислонившись к стене, и смотрела на пластиковый стаканчик в своих руках. Кофе давно остыл, но она не замечала. За окном коридора – длинным панорамным иллюминатором – плыли кольца Сатурна, всё такие же прекрасные, всё такие же равнодушные.

– Варданян.

Она подняла голову. Такеши выглядел так же, как она себя чувствовала: измотанным, осунувшимся, постаревшим.

– Номура.

Он подошёл ближе, достал из автомата свой стаканчик. Несколько секунд они стояли молча, глядя в разные стороны, но чувствуя присутствие друг друга острее, чем если бы смотрели в глаза.

– Сколько? – спросил он наконец.

– Сорок семь подтверждённых. Восемнадцать… – она запнулась. – Восемнадцать были отрезаны, когда мы загерметизировали переборки. Мы не знаем, живы ли они.

– Скорее всего, нет.

Снова молчание. Такеши сделал глоток кофе, поморщился.

– Ты была права, – сказал он. – Насчёт сигнала. Насчёт всего.

Рината закрыла глаза.

– Какая теперь разница.

– Большая. Если бы тебя послушали, мы могли бы…

– Что? – она резко обернулась. – Что мы могли бы? Остановить это? Оно летело со скоростью, которую я даже измерить не могла. Оно прошло сквозь металл, как сквозь воздух. Что мы могли бы сделать?

Такеши не ответил.

Рината выдохнула, заставляя себя успокоиться. Злость на него была бессмысленной. Он ни в чём не виноват. Никто не виноват – кроме того, кто отмахнулся от её рапортов.

– Прости, – она сказала тише. – Я…

– Не нужно.

Он допил кофе, смял стаканчик, бросил в утилизатор.

– Что теперь?

– Теперь ждём, – Рината пожала плечами. – Наблюдаем. Пытаемся понять, с чем имеем дело.

– И что ты видишь?

Она долго не отвечала. Мысли путались, цеплялись за обрывки данных, за образы с камер, за лицо Эммы Ларссон на полу лаборатории – она узнала её по рыжим волосам, они иногда пересекались в столовой.

– Оно… оно не разрушает. Преобразует. Меняет структуру материи, делает её… другой. Не знаю, зачем. Не знаю, как. Но это не нападение. По крайней мере, не в обычном смысле.

– Люди погибли.

– Да. Но я не думаю, что оно хотело их убить. Мне кажется… – она замолчала, подбирая слова. – Мне кажется, оно их даже не заметило.

Такеши смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она не могла прочесть.

– Это пугает больше, – сказал он наконец.

Рината кивнула.

– Да. Это пугает больше.

Марию Сантос обследовали в изолированном медицинском отсеке.

Доктор Мухаммед Аль-Рашид – главный врач станции, пожилой мужчина с седой бородой и добрыми глазами – проводил осмотр лично. В защитном костюме, за двойным стеклом, с полным набором дистанционных датчиков.

– Как вы себя чувствуете? – его голос звучал глухо через фильтры респиратора.

– Я… не знаю, – Мария сидела на краю койки, завёрнутая в больничную простыню. Её трясло – не от холода, от шока. – Они все умерли. Все. Я видела их. Доктор Чжан, и пациенты, и…

– Тише, тише. Вы в безопасности.

– Что это было? Что их убило?

Аль-Рашид не ответил. Вместо этого он повернулся к экрану, где отображались результаты сканирования.

Жизненные показатели в норме. Температура – норма. Давление – чуть повышено, но это объяснимо стрессом. Анализ крови – без аномалий. Сканирование мозга – без аномалий.

Она была здорова.

Абсолютно, необъяснимо здорова.

– Расскажите мне, что вы видели, – попросил он. – Всё, что помните.

Мария заговорила. Сначала сбивчиво, путано, перескакивая с одного на другое. Потом спокойнее, когда слова начали складываться в связный рассказ.

Подсобка. Волна – она не видела её, но другие, наверное, видели. Тела. Нити. Бегство. Переборка.

– Нити, – Аль-Рашид зацепился за это слово. – Опишите их подробнее.

– Тонкие. Почти прозрачные. Они… они росли из чего-то в центре. Из чего-то круглого, тёмного. Я не могла разглядеть.

– Они касались вас?

– Нет. Нет, я убежала раньше.

– Вы уверены?

Мария замолчала. Её глаза расширились.

– Я… я не знаю. В подсобке было темно. Может быть… может быть, что-то касалось стен, пока я была внутри?

Аль-Рашид кивнул и сделал пометку в планшете.

– Мы оставим вас под наблюдением. Это стандартная процедура. Вам ничего не угрожает.

Мария смотрела на него глазами, в которых не было веры.

Он не винил её. Сам он не верил собственным словам.

Карантин секции G был официально объявлен в 05:42 по бортовому времени.

Рината слушала, как Лю зачитывал приказ по станционной трансляции. Сухие, бюрократические фразы, за которыми скрывался ужас: «инцидент», «изоляция», «временные ограничения», «сохранять спокойствие».

Никто не сохранял спокойствия.

Коридоры станции гудели от голосов – испуганных, злых, растерянных. Люди собирались группами, обсуждали, спорили, требовали объяснений. Слухи распространялись быстрее официальной информации: инопланетное вторжение, биологическое оружие, эксперимент корпорации, взрыв реактора.

Правда была страннее любого слуха.

Рината вернулась в командный центр, где работа не прекращалась ни на минуту. Операторы сменяли друг друга, экраны светились, данные текли непрерывным потоком. Она заняла место у терминала и снова погрузилась в анализ.

Объект – она продолжала называть его «объектом», потому что другого слова не было – вёл себя странно. Нити перестали распространяться за пределы секции G, словно наткнулись на невидимую границу. Они продолжали расти внутри, преобразуя материю, создавая всё более сложные структуры, но не пытались прорваться через запечатанные переборки.

Почему?

Рината не знала. Но это давало им время. Время, чтобы понять. Время, чтобы подготовиться.

К чему – она тоже не знала.

Камеры секции G продолжали работать – те, что уцелели.

Рината просматривала записи, кадр за кадром, пытаясь уловить закономерность в хаосе. Нити двигались не случайно – это она поняла почти сразу. Они следовали какому-то плану, какой-то логике, недоступной человеческому пониманию.

Вот нить касается стены – и на металле расцветает узор, похожий на нейронную сеть.

Вот другая нить обвивает трубу системы жизнеобеспечения – и труба меняет цвет, становится почти прозрачной, но не разрушается.

Вот третья нить проходит сквозь тело погибшего учёного – и…

Рината остановила запись.

Перемотала назад.

Посмотрела снова.

Нить прошла сквозь тело. Не вокруг – сквозь. Как будто человеческая плоть была для неё не более чем воздух. Она не задержалась, не изменила направление, не проявила никакого интереса.

Тело осталось нетронутым.

Рината откинулась на спинку кресла, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Она была права. Объект не видел людей. Не замечал их. Сорок семь человек погибли не потому, что он хотел их убить – а потому, что они оказались на его пути. Как муравьи под ногой великана, который даже не посмотрел вниз.

Это было хуже ненависти.

Это было полное, абсолютное безразличие.

К полудню Рината едва держалась на ногах.

Она не спала больше тридцати часов. Глаза горели, голова раскалывалась, и мир вокруг начинал расплываться по краям – верный признак того, что организм на пределе.

Но она не могла остановиться.

Данные. Всё больше данных. Гравиметрические измерения показывали, что объект в центре секции G продолжал пульсировать – медленно, ритмично, как сердце спящего великана. Каждый импульс был немного другим, немного сильнее, немного… сложнее?

Рината не была уверена. Может быть, ей просто мерещилось.

– Варданян.

Она подняла голову. Лю стоял рядом, и его лицо выражало беспокойство – не о ситуации, а о ней.

– Вам нужно отдохнуть.

– Я в порядке.

– Вы не в порядке. Вы засыпаете за терминалом.

Рината хотела возразить, но поняла, что он прав. Её пальцы дрожали над клавиатурой. Буквы на экране расплывались, как будто кто-то налил воды на рукопись.

– Два часа, – сказала она. – Дайте мне два часа сна.

– Четыре.

– Три. И разбудите меня, если что-то изменится.

Лю кивнул.

– Три часа. Идите.

Рината встала, и мир качнулся. Она схватилась за край стола, переждала приступ головокружения – не Меньера, просто усталость – и медленно направилась к выходу.

В дверях она остановилась.

– Комендант. Объект… он что-то делает. Я не знаю, что. Но это не хаотично. Это целенаправленно.

Лю смотрел на неё долгим взглядом.

– Вы думаете, оно разумно?

Рината не ответила. Она сама не знала, что думает.

Каюта встретила её той же пустотой, что и всегда.

Рината упала на койку, не раздеваясь, не снимая ботинок. Закрыла глаза. Темнота за веками была красной, пульсирующей – слишком много времени у экранов.

Сон не шёл.

Образы вставали перед ней: тела в коридорах, нити, расползающиеся по стенам, лицо Эммы Ларссон на полу лаборатории. Сорок семь человек. У каждого была жизнь, история, люди, которые их любили. Теперь они – просто данные в отчёте о потерях.

Рината думала о матери на Марсе. О её голосовом сообщении, которое она так и не дослушала. Нужно ответить. Нужно сказать, что всё хорошо.

Но всё не хорошо.

И она не могла лгать.

Не сейчас.

Рината перевернулась на бок, натянула одеяло до подбородка. Холод каюты пробирал до костей, но вставать и менять настройки термостата не было сил.

Может быть, думала она, засыпая, может быть, это и есть конец. Может быть, завтра нити прорвутся через переборки, заполнят всю станцию, убьют всех двенадцать тысяч так же равнодушно, как убили сорок семь.

Может быть, это последний сон в её жизни.

Странно, но эта мысль не пугала. Она даже принесла какое-то… облегчение?

Рината заснула с этой мыслью.

И во сне она видела звёзды – холодные, далёкие, бесконечно прекрасные.

Её разбудили через два часа сорок три минуты.

– Варданян! – голос в интеркоме был резким, срочным. – Варданян, проснитесь! В командный центр, немедленно!

Рината села на койке, ещё не до конца проснувшись. Сердце уже колотилось, готовое к худшему.

– Что случилось?

– Объект. Он… он делает что-то новое.

Она была в командном центре через четыре минуты.

На экране камеры двадцать семь – той единственной, что ещё работала в центре секции G – разворачивалось нечто невероятное.

Нити объекта больше не росли хаотично. Они собирались вместе, сплетались, формировали… структуру. Что-то геометрически правильное, симметричное, похожее на гигантский цветок или снежинку.

И оно пульсировало.

Не медленно, как раньше – быстро, ритмично, почти как… как сигнал.

Рината уставилась на экран.

– Гравиметры, – прошептала она. – Кто-нибудь смотрит на гравиметры?

– Здесь, – голос оператора слева дрожал. – Варданян, посмотрите на это.

Она подошла к его терминалу.

И увидела.

Гравитационные волны, исходящие от объекта, больше не были хаотичным шумом. Они образовывали паттерн – сложный, повторяющийся, структурированный. Что-то, что она видела раньше, в записях сигнала перед столкновением.

Только теперь паттерн был другим. Более сложным. Более… осмысленным?

Рината стояла перед экраном, и внутри неё что-то сдвинулось. Что-то, что она давно похоронила под слоями усталости, горя и равнодушия.

Любопытство.

– Оно пытается что-то сказать, – произнесла она вслух.

Все в командном центре повернулись к ней.

– Что? – голос Лю был хриплым.

– Сигнал. Паттерн. Это не случайность. Это… это похоже на попытку коммуникации.

Молчание.

Потом кто-то засмеялся – нервным, истеричным смехом.

– Коммуникации? С этой штукой, которая убила сорок семь человек?

Рината не обернулась.

– Да, – сказала она. – Именно с этой штукой.