Три дня чтения в подарок
Зарегистрируйтесь и читайте бесплатно
  • По популярности
  • По новизне
  • А вы, как подобает клирику, отнимете у нас
    печать —
    Тогда мы перейдем на лирику и будем
    вслух кричать.
    А вы нам запретите лирику, когда вам
    надоест, —
    Тогда мы перейдем на мимику, мы перейдем
    на жест!
  • Да, после серых приходят черные, мы их заслуживаем, проштрафясь. Пассионарные, увлеченные – на них надежда, писал Кавафис.
  • Варианты: «Он мертв,
    и все ему фиолетово».
    «Наша фирма прямой визит к нему
    предлагает».
    «Будь он вправду жив,
    ни за что не стерпел бы этого».
    «Нет, он жив и лично мне помогает».
  • Тяжек удел творца —
    Быть своего создания пленником до конца.
  • Мы были там, где правых нет
    И где висит над мерзлой нивой
    Один и тот же серый свет
    Слезливый.
  • Поэтому так прекрасна в России смерть,
    Которая отменяет всю эту жесть.
    Брюсов придумал к ней рифму
    «умилосердь»,
    И страшно сказать, в ней что-то такое есть.
  • Порой мне кажется, что это слово «тьма»,
    а иногда – что это слово «мать».
  • Рождественское
     
    Перестал сомневаться в Боге, хоть колебался еще вчера. (Как говорил мой учитель строгий – Господь аплодирует вам, ура!) Ночью, бывало, проснешься в страхе, будишь подругу, включаешь свет – неуютно душе во прахе. Как это так, меня – и нет? Как я метался, как сомневался, как вцеплялся в благую весть – от когнитивного диссонанса: смерти нет – и все-таки есть! И как-то это прошло с годами, хотя должно было стать острей от приближения к этой даме (есть она, нет ее – черт бы с ней). Дело не в том привычном мотиве ли, всякому гопнику по плечу, что все с годами мне опротивели? Не опротивели, жить хочу. Стал терпеливее, стал мудрее ли? Так сказать, опять в молоко: невысоко мои мысли реяли – и нынче реют невысоко. Многие веруют от противного: что ни вспомнишь – везде фуфло. Столько повсюду мрака активного – где-то обязано быть светло. Тут есть известный резон, без спора. Высунешь нос – и сразу домой; смотришь трансляцию из собора – и ощущаешь себя Хомой. Когда в глаза тебе смотрят Вии – сразу уверуешь, c’est la vie. Но ведь это все не впервые. И когда тут рулил не Вий? Да и наивен сводящий Бога только к свету, только к добру (эта мысль тяжела для слога – скажу точнее, когда умру). О, сознание островное, света пятно среди темных вод! Бог – это как бы все остальное, кроме всего вот этого вот. Сейчас для этого нету слова, как в подсознание ни вникай. Разве что вспомнить фразу Толстого из последнего дневника, когда оставалось ему немного до, сорри, выхода в высший свет: или, пишет он, нету Бога, или ничего, кроме Бога, нет.
    Как газ, как свет, как снег, бесстрастно штрихующий раннюю полутьму, – Бог заполняет все пространство, предоставленное ему. Глядишь, почти ничего не стало, как и предрек один иудей: чести, совести, долга, срама, слез и грез, вообще людей. Сплошь лилипутики, менуэтики, растелешившийся Бобок; ни эстетики, ни конкретики, ни политики – только Бог. Смотри, как он перетекает в родной пейзаж со всех сторон, как ничего не отвлекает – всюду он и только он. Смотришь сквозь тюлевые занавески, как пустынен мир и убог, как на него сквозь голые ветки сверху клоками сыплется Бог; как засыпает пустырь, дорогу, как сцепляется на лету, покуда мир подставляет Богу свою растущую пустоту, как заполняет все пространство его хрустальный перезвон.
    Только я еще остался.
    Уйду – и будет только он.