Три дня чтения в подарок
Зарегистрируйтесь и читайте бесплатно
Написать рецензию
  • serovad
    serovad
    Оценка:
    47

    Удивительно, но эта небольшая повесть почему-то напомнила мне шолоховскую "Судьбу человека". Но я никак не могу понять, почему возникла такая ассоциация. Ведь эти две повести - ну настолько они разные, и в них так мало общего. И структурно. И композиционно. И идейно.

    В основу "Повести непогашенной луны" легла история командира Михаила Фрунзе, умершего после операции зажившей язвы желудка. В общем то, что Фрунзе является прототипом Гаврилова настолько очевидно, что даже не понятно, зачем нужно было менять фамилии. С таким содержанием даже завуалировать ничего не поможет, и только одна фраза прозвучит убедительно - "все несовпадения имён случайны".

    Излагается версия непреднамеренного убийства Гаврилова. То есть непреднамеренного убийства Фрунзе.То есть, как ни крути, убийства. Убийства великого человека по настоянию другого человека из дома номер первого. Переживания последнего дня Гаврилова. Его мысли. Его письма. Его ощущение приближающейся смерти. Это с одной стороны. С другой стороны быт врачей, его убивших. Поставивших заведомо ненужный диагноз и отправивших его на операционный стол - читай, на тот свет.

    Значит, не такое уж непреднамеренное убийство?

    Почему же возникла ассоциация с "Судьбой человека", если в этом произведении в центре стоит один только персонаж, солдат, мужчина, человек, а в "Повести непогашенной луны" Гаврилов главный, но не единственный персонаж. Да и судьба совершенно другая.

    Так и не могу понять.

    Но зато становится очень понятной фраза "ты нужен революции". Она просто не договорена - "Ты нужен революции мёртвым, чтобы сделать из тебя героя".

    Читать полностью
  • Tanka-motanka
    Tanka-motanka
    Оценка:
    36

    Вообще Пильняка у нас читают мало, несистемно и вообще как-то с трудом, а почему - я вот в толк взять не могу.
    Эту книгу еще в бытность учебы на филфаке нам горячо советовал один из преподавателей - но я его не любила за снобизм и заявления в духе "Вы не знаете этого стихотворения? Фи". С тех пор минуло несколько лет, стихотворений я прочла основательно (и без них было хуже, знаете ли), увеличила свой снобизм в разы и решила - пришла пора Пильняка.
    "Повесть непогашенной луны" - она очень сложная, потому что такая...жизненная. Непросто принять мысль, что вот кто-то мил и хорош, обнимает и гладит по голове, а потом идет и убивает Гаврилова, например. Непросто понять, как вообще вертятся эти колесики и шестеренки - то ли у них нет вообще никакой логики, то ли она так зловеще-непредсказуема, что пойди осознай, куда и как все это катится. По костям - очевидно, но что без костей построишь? На них крепче стоит.
    Все эти гаснущие спички, огоньки сигарет, гаснущие фонари, могильный холод ламп, яркий свет от окон, а надо всем этим - луна. На которую можно пытаться подуть - да толку-то. Только я вот не про луну и Наташу все думаю, а про то, как иногда хотелось задуть эти кроваво-красные звезды - они, пожалуй, посильней будут.

    Читать полностью
  • giggster
    giggster
    Оценка:
    12

    Як на мене, у Пильняку найбільш вражає не авангардна манера письма. На початку ХХ століття цього добра було чимало, нікому тоді, здається, й на думку не спадало писати без експерименту. Дивує, що Пильняк був популярним письменником у 20-30-ті роки – якщо вірити критиці, "Пильняка читали всі".

    Мені особисто Пильняк не захопив (будемо сподіватися, поки що). З точки зору експериментаторських підходів з ним корисно ознайомитися – він вміє жонглювати планами, тасувати місця і час дії (хоча ця чехарда рано чи пізно починає напружувати). Але експерименти ці виглядають рвано і нерівно. За якісним з літературної точки зору шматком може йти незрозуміло чим привабливий для Пильняка пасаж. Смачні, яскраві образи змінюють повтори однієї і тієї самої думки, опису чи сюжетної деталі. В привабливе ціле для мене все це так і не склалося. Ніби читаєш підручник «літератури факту», написаний кількома різними людьми. То з'явиться потужний Платонов, то навіть Кіплінг, а часом – відверта другорядна бездарь, яку закинуло в літературу революцією разом з іншим сміттям.

    «Повесть непогашеной луны» я читав раніше і цього разу вирішив не повертатися. Хоча ця інтепретація смерті Фрунзе, можна сказати, є його програмним твором. Саме через нього у Пильняка і почалися проблеми з радянською владою, які закінчилися арештом й розстрілом.

    «Заволочье» заінтригувало початком: «На острове Великобритания в Лондоне был туман…» На жаль, Лондон тут з'явився лише для краси, він ще раз винирне наприкінці, щоб художньо обрамити ніяк з ним пов'язану джеклондонівську історію про опанування російської Півночі.

    Романом серії «exploration of space», цього разу про будівництво каналу під Москвою, є й «Волга впадает в Каспийское море». Цей твір набагато більш масштабніший, у ньому ще більше планів, героїв, є непогані образи, несподівані сюжетні лінії, але практично відсутня дія. За непомірною кількістю слів для опису незначної кількості подій роман нагадав мені не найкращі, як на мене, твори Леонова – якихось «Барсуків».

    Та кинулося в очі при знайомстві з цими творами Пильняка інше – він ходить колами, довго запрягає, але його твори врешті-решт зводяться, як не дивно, до зовсім нереволюційної теми – стосунків між чоловіком і жінкою, з яких Пильняк виліплює різноманітні трикутники, квадрати та інші складні багатокутники. Ця тема присутня у «Заволочье», до цього врешті-решт звелася оповідь й у «Волге». Чи цікавими виглядають історії цього плутаного кохання? Скоріше, ні. Хоча в них є свій шарм, є вигадка і яка-ніяка напруга, через свою піднесеність, обтяжену складною, розтягнутою на десятки сторінок формою подачі, вони виглядають штучно, і стежиш ти за їхнім розвитком більше з читацької необхідності, ніж через захоплення.

    Найцікавішим у збірці виявився найкоротший твір – оповідання «Жулики», в якому Пильняк теж не забув застосувати весь свій творчий арсенал. Та, мабуть, концентрація всього, що він любить робити в літературі, у стислому кількасторінковому оповіданні пішла тільки на користь твору. Оповідання, власне, має сюжет, який, як капуста, розкриває все нові й нові шари, несподівану розв'язку, є в ньому та сама неоднозначність, яка може спонукати повернутися до читання ще не раз. Чого, власне, не скажеш про решту творів збірки. Перечитувати їх наврядчи колись виникне бажання.

    Читать полностью
  • Lu-Lu
    Lu-Lu
    Оценка:
    11

    С одной стороны, я рада, что теперь немного представляю себе, кто такой Борис Пильняк.
    С другой - возможно, именно сейчас книга не попала под настроение. Все эти долгие описания последних дней жизни Фрунзе, все эти странички, с которых так и сочится тревога, напряжение, дурные предчувствия. И как-то всю дорогу от повести тоскливо и нехорошо на душе.

  • rvanaya_tucha
    rvanaya_tucha
    Оценка:
    10

    При дверях

    Ольге стало на несколько минут необыкновенно хорошо, — метельно, когда кружится, гудит и поет все… Все же, должно быть, есть ведьмовское наваждение, ибо — на что же похожи снежные эти метельные космы, как не на ведьмовские? Мчалась, плясала, выла, стонала, кричала метель — над полями, над городом, над Сибриной Горой, в пустой гостиной. Было бело, бело, бело. Снежные космы стали сплошными дыбами, в них опускались, поднимались, качались — дома, переулки, деревья. Над домом, в доме пело, стонало, кричало, и в доме можно было быть только в углу у печки. Ольга думала, что революция — как метель, и люди в ней, — как метеленки. Ольга думала, что она умерла от метелей. Ольга была в шубе и в валенках и — как много уже дней — жалась к печи, устав думать и устав читать.

    Метель. Любовь. Она – любовь. Евангелие.
    И метелинки.
    Почему-то у меня стойко связывается эта повесть с «Циниками», никак не могу понять, почему так.
    И почему-то трогательно, хотя на самом-то деле всё так и страшно, да даже и мерзко иногда должно быть – Пильняк есть Пильняк, но почему-то трогательность остается во мне. Или не трогательно.. но и не нежно. Просто как-то; что-то есть в этой повести человеческое, когда весь остальной Пильняк – неведомое существо с кривляющейся мордой, не животное, не инопланетянин, чудо-юдо самое, то тут люди. Просто люди. Может, это из-за метелинок... Может, из-за Евангелия. Может, из-за любви.

    Иван-да-Марья

    Совсем чуждый какой-то, сложный, непонятный текст; неприятный. Намного, намного тяжелее, чем «Голодный год».
    И читаешь, с одной стороны, потому что хочешь дочитать уже, а с другой, потому что по этому тексту как по рельсам катишься и катишься во мрак совершеннейший, в темном лесу, и не можешь остановиться, давно едешь уже, не осознавая ничего, не думая, по строчкам – р-р-р-раз, р-р-раз, р-р-раз. Несешься с мозгом наголо, и приятно его обдувает ледяным ветерком. В этом весь Пильняк.

    Красное дерево

    Постановление правления Всероссийского союза писателей об издании повести Б. Пильняка “Красное дерево”, которая “вызвала одобрение белогвардейской печати...”, и потому она “не только ошибка, но и преступление”, а его (Пильняка) поведение “беспринципное, недостойное звания советского писателя”.
    (Из фондов РГАЛИ)

    За эту повесть Пильняка полосовали, эта повесть идет в «деле Пильняка и Замятина».
    Именно эта повесть из всего Б. А. дана нам в этом семестре для обязательного прочтения.

    Это революция, это люди в ней. Растиражированной фразой Пильняка «я хочу в революции быть историком, я хочу быть безразличным зрителем и всех любить» вполне исполнено «Красное дерево», которое «родилось из своеволия Углича» (С. Кистенева).
    Здесь всё как по нашим лекциям про ту эпоху. И смена морали на какую-то такую, вывернутую наизнанку и даже тогда мутную, неясную, расхлестанную.

    - И ты не знаешь, кто муж?
    - Я не могу решить, кто. Но мне это не важно. Я - мать. Я справлюсь, и государство мне поможет, а мораль... Я не знаю, что такое мораль, меня разучили это понимать. Или у меня есть своя мораль. Я отвечаю только за себя и собою. Почему отдаваться - не морально? - я делаю, что я хочу, и я ни перед кем не обязываюсь. Муж? - я его ничем не хочу обязывать, мужья хороши только тогда, когда они нужны мне и когда они ничем не обременены. Мне он не нужен в ночных туфлях и чтобы родить. Люди мне помогут, - я верю в людей. Люди любят гордых и тех, кто не отягощает их. И государство поможет. <...>

    И перемалывание человеческих судеб в мясорубке с какой-то неправильной, обратной резьбой.

    Мужики в те годы недоумевали по поводу нижеследующей, непонятной им, проблематической дилеммы, как выражался Яков Карпович. В непонятности проблемы мужики делились - пятьдесят, примерно, процентов и пятьдесят. Пятьдесят процентов мужиков вставали в три часа утра и ложились спать в одиннадцать вечера, и работали у них все, от мала до велика, не покладая рук; ежели они покупали телку, они десять раз примеривались прежде чем купить; хворостину с дороги они тащили в дом; избы у них были исправны, как телеги, скотина сыта и в холе, как сами сыты и в труде по уши; продналоги и прочие повинности они платили государству аккуратно, власти боялись; и считались они: врагами революции, ни более, ни менее того. Другие же проценты мужиков имели по избе подбитой ветром, по тощей корове и по паршивой овце, больше ничего не имели; весной им из города от государства давалась семссуда, половину семссуды они поедали, ибо своего хлеба не было, - другую половину рассеивали - колос к колосу, как голос от голосу; осенью у них поэтому ничего не родилось, - они объясняли властям недород недостатком навоза от тощих коров и паршивых овец, - государство снимало с них продналог, и семссуду, - и они считались: друзьями революции. Мужики из "врагов" по поводу "друзей" утверждали, что процентов тридцать пять друзей пьяницы (и тут, конечно, трудно установить, - нищета ли от пьянства, пьянство ли от нищеты), - процентов пять - не везет (авось не только выручает!), - а шестьдесят процентов - бездельники, говоруны, философы, лентяи, недотепы. "Врагов" по деревням всемерно жали, чтобы превратить их в "друзей", а тем самым лишить их возможности платить продналог, избы их превращая в состояние, подбитое ветром.

    И беспрерывное, невероятное воровство, скупка, продажа, обмен, разрушение – созданного. Что уже больше никогда не будет сотворено или восстановлено. Созидание превратилось в кромешное потребление, потребление, потребление, потребление (а прекратилось ли которое).

    И

    Были в этом сословии нищих, побирош, провидош, волочебников, лазарей, пустосвятов-убогих всея святой Руси - были и крестьяне, и мещане, и дворяне, и купцы, - дети, старики, здоровенные мужичищи, плодородящие бабищи. Все они были пьяны. Всех их покрывало луковицеобразное голубое покойствие азиатского российского царства, их, горьких, как сыр и лук, ибо луковицы на церквах, конечно, есть символ луковой русской жизни.
    Читать полностью