Глава 6.

Рейн.

Четвёртый день я не выхожу из квартиры, а если быть честным — сижу в запое. Я безуспешно пытаюсь утопить своё горе, надеясь, что литры виски сотрут боль и забвение придёт хоть ненадолго. Но вместо того чтобы напиваться до бессознания и жалеть себя, мне стоило бы действовать. Я обязан был что-то сделать, взять себя в руки, бороться, кричать, но на деле — не делал по-настоящему ничего. Я только ждал и неистово набирал Михаила снова и снова. Ведь единственное, что могло спасти моего ребёнка — это чудо: потому что этот чёртов братец ни на что не соглашался. Он перестал отвечать на мои звонки ещё вчера, но, чёрт побери, я всё равно не выпускал телефон из рук, будто от этого хоть что-то зависело.

— Ну давай же, возьми! — я снова набрал его номер, но всё было тщетно. Пустые гудки, и звонок снова срывается в никуда. — Какая же ты, черт побери, сука, Михаил!

Он еще имел наглость прийти в мой дом и встать на защиту своей подстилки. Ради неё, этой подлой лживой твари, он был готов убить собственного брата! Единственного родного человека! Хотя о чём я вообще удивляюсь — Михаил всегда был ублюдком, с изуродованной душой и больной психикой. После всего, что он сделал с моим отцом, та страшная картина до сих пор стоит перед моими глазами. Я уверен, она будет мучить меня до конца моих дней, в самых отвратительных ночных кошмарах.

Он не оставил на теле отца ни единого живого места. А единственное оправдание было сказано им с ледяным спокойствием: «Это было меньшее из того, что я мог сделать... он заслужил ад ещё при жизни». Да, мой отец был не самым приятным человеком, со сложным, колючим характером… Но никто, не заслуживал такой смерти.

Сколько бы я ни спрашивал его, сколько бы ни пытался понять, зачем он убил моего отца, — всё было напрасно. Ни единого слова, ни малейшего объяснения. Михаил молчал и единственное что я знал, что мой брат — больной психопат, настоящий хладнокровный убийца. Ему наплевать на жизнь моего ребенка, на мою судьбу, на всё, что происходит со мной. Абсолютная равнодушие, пустота в глазах.

Вдруг телефон в руке начинает вибрировать, на экране загорается входящий вызов. Сердце сжимается, дыхание застревает в горле. Я медленно делаю глоток горького, обжигающего напитка, прежде чем ответить.

— Как твои дела, дорогой? — его голос резал слух, как скрежет гвоздя по металлу. — Надеюсь, сегодня ты порадуешь меня хорошими новостями, Рейн. Ты ведь помнишь, что время — деньги? Только вот у тебя, время — это жизнь твоей маленькой дочери. Как думаешь, будет ли она счастлива узнать, что ее любимый папочка совсем не тот человек, за которого она его считала все эти десять лет?..

— Ты же, блять, знаешь, что я стараюсь! — крикнул я, срываясь. — Но...

Но он, как обычно, перебивает меня, даже не давая вставить ни слова.

— Я знаю, что ты за сукин сын, сидишь в своей дыре и ни хрена не делаешь, пока мой груз торчит на границе и ждет чёрт знает чего! Если ты даже со своим родственничком- инвалидом не можешь разобраться, который слинял в свои родные края, то ты прекрасно понимаешь, какие последствия тебя ожидают. У тебя всего три дня, Рейн. Я ведь не чудовище, но за долги, Рейн, приходится платить. Всегда!

— Какие, блять, долги?! Я тебе ни копейки не должен!

— Ты должен мне, Рейн, десять счастливых лет жизни твоего ребенка! Только я знал, что Ассоль жива, только я тебя прикрывал, не сдал ни единой крупицы инфы её биологическому отцу. Ты забыл, как твоя Миранда захлебнулась в океане? Так вот, Ассоль давно могла бы быть на её месте! Её бы постигла точно такая же участь десять лет назад — если бы не я! Запомни, Рейн: за всё приходится платить. И все что у тебя осталось — три дня.

И он сбросил вызов. Как всегда. Последнее слово — за ним. Я стал марионеткой в руках влиятельного, безжалостного человека. Но ужаснее всего — со мной связана судьба моего собственного ребёнка.

Любовник Миранды и родной отец Ассоль — Лео, человек из криминального мира. Его брат, Мануэль, — его главный враг. Именно Мануэль вот уже многие годы крутит мной, как хочет. Гребаные испанцы, не поделившие что-то, втянули меня и мою дочь в свои разборки. Теперь мой ребёнок — просто наживка в их грязных мафиозных играх.

Я даже не знаю, где она — жива ли ещё... И увижу ли вообще когда-нибудь.

Она — мой единственный возможный ребёнок. Пусть у нас нет кровных уз, но я никогда не считал Ассоль чужой… Для меня она была целым миром, светом во тьме, моей единственной надеждой и утешением. Всё, что у меня было и есть — это она.

Особенно остро это чувствуется сейчас, когда я понимаю: моя жизнь с каждым днём ускользает, уходит сквозь пальцы, и никто, кроме неё, никогда не сможет принять меня и полюбить как отца… Только Ассоль дарила мне дарила любовь, за которую я был готов бороться до конца.

Но Мириада… Эта бессердечная, эгоистичная сука! С какой стати она решила, что я должен принять её подкидыша, как собственного ребёнка? Кем она меня вообще считала? Всё это время я был для неё ничем. Она смотрела на меня свысока, позволяла себе едкие насмешки, едва ли не вытирала об меня ноги. А теперь — когда её бросил мой братец, внезапно вспомнила обо мне? Только ей было выгодно вспоминать именно тогда, когда было не к кому больше обратиться.

Если бы не я, эта несчастная уже давно бы спилась, стала бы никому не нужной алкоголичкой в свои двадцать четыре. Всё, что держало её на плаву — моя поддержка и мое терпение. Но, кажется, она никогда этого не ценила.

Я до сих пор не могу забыть её взгляд после той ночи. Не было там ни благодарности, ни нежности — только холод, презрение и отвращение. А ведь ещё несколько часов назад в моих руках она забывала обо всём, стонами тонула в наслаждении, и я тоже был счастлив рядом с ней. Я тогда наивно верил, что эта ночь что-то изменит, что у меня, у нас, появился бы хоть малейший шанс.

Но всё разрушилось в один миг. Я услышал чужое имя — Михаил. Даже в постели со мной, даже в эту ночь, она была не со мной. Какая же она оказалась эгоистичная, пьяная дрянь… Нагуляла ребёнка от моего брата, а когда тот, конечно же, сбежал, решила сделать меня своим спасением, назначить отцом?!

Нет, к чёрту тебя, Мириада, вместе с твоим щенком и моим братом. Я больше не стану молчаливой тенью в вашей жизни. Я превращу ваши жизни в настоящий ад…

Глава 7.

Последние дни я упрямо следовала своему плану — шаг за шагом пыталась завоевать холодное, упрямое сердце моего Михаила. А он... он смотрел на меня с легким недоумением, но стойко держался, терпел меня, как будто проверял на прочность мои чувства.

— Елена уже приготовила ужин, мы тебя ждали, — сказала я, встретив Михаила в гостиной. Я поцеловала его — неуловимо, нежно, почти на грани отчаяния. Он не оттолкнул меня, но и не сказал ни единого слова. Только смотрел тем странным, изучающим взглядом... Точно так же он смотрел на меня в тот самый вечер нашей встречи.

Я не могу забыть тот момент: он спас меня — пьяную, неуклюжую — от падения. Поддержал, довез до дома, и всю дорогу смотрел на меня именно так, словно пытаясь разгадать меня. И сегодня он смотрел на него теми же глазами... Мы уже давно не чужие, но в эту секунду кажемся друг другу родными незнакомцами. Но я не позволю этому продолжаться — нет, я не сдамся. Я сделаю всё, чтобы Михаил вернулся ко мне — не только своим физическим присутствием, как сейчас, но и своей душой. Только это имеет для меня значение.

— Мишенька, у нас уже всё готово.

Когда Михаил заехал в столовую. Елена уже хлопотала у стола, аккуратно расставляя посуду.

Она радостно поприветствовала хозяина дома на их родном языке, но вдруг, словно опомнившись, смутилась и поспешно попросила прощения. Мне этот момент не показался ничуть неловким — наоборот, было даже немного трогательно.

— Прости, дорогая, я всё ещё забываю, что ты пока не знаешь наш язык. Но уверена, ещё пара месяцев — и ты точно начнёшь понимать...

— Мириаде это не нужно, — неожиданно и холодно прервал её Михаил. — Через несколько месяцев ее здесь уже не будет.

Я стояла у него за спиной и не могла видеть выражения его лица, но в голосе Михаила отчётливо прозвучала равнодушная, северная стужа. Елена сжала губы, не проронила ни слова, хотя я заметила — ей явно хотелось Михаилу возразить.

Я подошла еще ближе, мягко положила ладони ему на плечи. Он вздрогнул от моего прикосновения. Вот только это было всё, что я получила от него в ответ.

За весь ужин я так и не услышала от него ни слова. Лишь редкие, почти неуловимые взгляды… Но каждый раз, когда я ловила их и, затаив дыхание, пыталась подольше задержаться в его дорогих мне глазах — Михаил сразу же отводил взгляд.

Когда он закончил есть, тихо поблагодарив, уехал в свою комнату, не обронив больше ни слова.

Я понимала, что будет тяжело. Разве я могла надеяться, что такой человек, как Михаил, растает от одного только моего прикосновения? Это было бы слишком наивно...

— Не обижайся на него, — вдруг сказала Елена, мягко протянув через стол руку и коснувшись моей. — С ним правда нелегко. Но он любит тебя...

— Любит? Это так заметно по тому, как он меня избегает? — у меня вырвался горький смешок. Сейчас я могла почувствовать что угодно — только не любовь.

— Мишенька... То есть Михаил, он просто хочет уберечь тебя, — Елена всегда говорила о нём с такой теплотой, словно не замечала его резкости.

— Только если уберечь от самого себя... — прошептала я, с усилием отодвигая почти нетронутую тарелку.

— Тебе не понравилось? — спросила Елена, взглядом указав на мой ужин.

— Нет, что вы, — поспешила улыбнуться я, хоть улыбка вышла грустной. — Всё очень вкусно, просто в последнее время еда совсем не лезет в горло.

Я попыталась помочь Елене с уборкой, но она тут же прогнала меня в спальню.

— Тебе нужно отдохнуть, — заботливо сказала она. — А обо мне нечего переживать, мне только в радость хлопотать по дому. Так я чувствую себя нужной.

Елена напомнила мне Нору, и от этого на душе стало пронзительно, по-доброму грустно. Я скучала по ней, скучала по Алексу, скучала по Изе, которая уже больше недели не давала о себе знать. Но я понимала, что сейчас она где-то в горах, в затерянном и далеком от цивилизации уголке, и верила — всё, что она задумала, не будет напрасным. Надеюсь, эта терапия одиночеством действительно поможет ей, и она вернётся к нам…

Но больше всего я скучала по Эрни. Как же мне хотелось оказаться в его тёплых, родных объятиях, почувствовать себя защищённой и нужной. Представляла, как укладываю голову ему на колени, а он перебирает мои кудрявые волосы, ласково шепча, что не успел даже заметить, как я так быстро выросла...

Я заставила себя отогнать эти мысли, потому что знала: если позволю себе сейчас расклеиться до слёз, потом едва ли смогу собраться с силами вновь.

Я уже почти дошла до лестницы, собираясь отправиться в спальню и приготовиться ко сну. Но вдруг заметила: из-под двери комнаты Михаила пробивался тусклый свет… Я крепче сжала перила и на несколько мгновений задумалась.

Осторожно подойдя к двери, я тихонько подтолкнула её и шагнула внутрь. В комнате царил полумрак — горел только приглушённый светильник на прикроватной тумбе. Кровать была небрежно застелена только с одной стороны. В углу стоял массивный шкаф, а письменный стол был буквально завален бумагами, создавая ощущение полного хаоса. Возле стула валялись тёмные рубашки.

Пару дней назад я невольно подслушала утренний разговор Михаила с Еленой — даже скорее спор. С тех пор, как он приехал, Михаил не пустил никого в свою спальню, даже Елену, даже просто для уборки. Я не могла понять, что за этим скрывается. Может быть, он всегда был таким? Ведь раньше Михаил казался человеком, который привык держать всё под контролем, чтобы у каждой вещи было своё место…

Я прошла дальше в спальню, подошла к столу и подняла с пола его чёрную, измятую рубашку. Осторожно поднесла её к лицу и вдохнула этот родной, до боли знакомый аромат… Как же мне не хватало его рядом. Сердце сжалось — этот запах мгновенно перенёс меня в прошлое, в те два волшебных дня, которые мы провели вместе в маленьком городке Испании.

Я помнила каждую минуту, каждый взгляд, каждое прикосновение. Тогда я почти не спала по ночам — мне хотелось запечатлеть в памяти всё до последней мелочи, потому что тогда я знала: такие моменты не повторяются. Я до рассвета смотрела на спящего Михаила, ловила свет на его лице, мысленно перебирая все маленькие шрамы и линии, которые уже знала наизусть. Но не могла насытиться этим чувством, этим человеком рядом. Не могла — и, самое главное, не хотела.

Вдруг в тишине послышался едва различимый шорох. Я напряглась, сжала в руках рубашку и резко обернулась. Комната была пуста. Михаила здесь не было... Где же он?

Снова раздавшийся шорох вернул меня в реальность. Я заметила, как занавески на окне тихо колышутся от сквозняка. За серой, полупрозрачной тканью пряталась стеклянная панорамная дверь, ведущая на веранду. Я подошла ближе и вдруг увидела Михаила...

Он сидел в инвалидном кресле на веранде, окружённый густой темнотой. На его обнажённое тело опускались крохотные снежинки и сразу таяли, оставляя на коже влажные следы. Михаил сидел ко мне спиной, и тусклый свет выхватывал на его теле пересекающиеся шрамы. Сердце болезненно сжалось. Мне так хотелось переступить этот порог, подбежать к нему, обнять, согреть своим теплом... но я не смогла заставить себя сделать ни шагу. Я стояла, едва дыша, и просто смотрела на него, на этого сильного, но сейчас до боли одинокого человека. Он даже не заметил моего присутствия.

Михаил медленно потянулся к перилам, чтобы взять что-то, но его рука дрогнула и не дотянулась. Он попытался снова, ещё и ещё, но всё равно не смог — и эта беспомощность только усиливала ту тяжелую, режущую тишину, что заполнила комнату между нами.

— Чёрт... — его голос прозвучал резко, почти срываясь, и рука с силой ударила по подлокотнику инвалидной коляски. Металл жалобно заскрипел, и это стало пугающе отчётливым в ночной тишине.

Мне до боли хотелось выйти из тени и броситься к нему, помочь, поддержать. Но я вовремя остановила себя, заставила замереть на месте.

Он неловко подъехал ближе к перилам, но не рассчитал силы — коленом ударился о дерево, и то, до чего он так настойчиво пытался дотянуться, с грохотом слетело вниз. На пол упала пачка сигарет, разлетевшись по доскам.