Глава 3.

Ада.

Я всецело верила, что у нас хватит сил, чтобы справиться со всеми испытаниями, которые судьба решила преподнести нам. Ведь сейчас он рядом. Он сказал такие слова, которые я даже в самых смелых мечтах не осмеливалась надеяться услышать от такого человека, как Михаил. Эти слова согрели меня изнутри и заставили поверить в то, что наше будущее возможно.

Сейчас, обнимая его, чувствуя тепло его сильного, крупного тела, я не могу до конца осознать, что еще несколько месяцев назад этот мужчина избегал меня. Он говорил со мной лишь короткими, отрывистыми фразами, словно за ними прятал все, что кипело у него внутри, будто боялся дать слабину. Он держался отстраненно, неизменно скрываясь за холодностью. Но теперь… теперь он здесь, со мной, и его глаза, полные искренности, говорят о том, что я важна для него.

Он признается мне в своих чувствах, и это похоже на чудо. Он прощает мне то, что я сама до сих пор не могу себе простить. Моё предательство. Прощение – это сильный акт, и у него на это хватает сил, мужества, воли. Когда он смотрит на меня, мне хочется поверить в то, что я тоже смогу простить себя, что я имею право на это счастье… Ведь он здесь – человек, ради которого я готова бороться со всем миром и его испытаниями.

Но тревожное чувство, никак не хочет покидать меня. Оно прочно обосновалось где-то глубоко внутри и не дает мне расслабиться. Я все еще чувствую, как мы стоим на какой-то невидимой, шаткой грани, готовой в любую секунду оборваться, унося с собой этот момент счастья, эту иллюзию спокойствия. И вскоре то, что происходит, лишь подтверждает мои худшие опасения. Мое предчувствие оказалось слишком точным. Как же сильно я хотела, чтобы это были просто мои глупые, ничем не обоснованные сомнения.

Дверь палаты Михаила медленно открывается, и с порога, словно тень, входит Мэйсон. Его появление заставляет меня слегка напрячься, интуиция начинает бить тревогу. Весь его внешний вид говорит о каком-то внутреннем сопротивлении. Его тело напряжено до предела. Взгляд его беспокойно мечется – от меня к Михаилу, а затем снова в обратном направлении.

Он хочет что-то сказать, я это вижу. Слова буквально застряли где-то на краю его губ, но что-то – или кто-то – останавливает его. Этот момент повисает в воздухе густым, тревожным напряжением. В моей голове проносятся десятки мыслей, одна хуже другой. И я, боясь всколыхнуть эту зыбкую атмосферу, лишь молча жду, когда он решится… Или когда случится неизбежное.

– Что… – срывается с моих губ прежде, чем я успела осознать.

Этот неуклюжий, обрывистый звук, казалось, завис посреди комнаты, не находя ни смысла, ни завершения. Я сама не поняла, зачем я это сказала, но напряжение внутри стало невыносимым.

Мэйсон задерживает взгляд на мне всего на пару секунд, но эти секунды кажутся вечностью. Его глаза будто пытаются разгадать что-то, отыскать в чертах моего лица ответ на вопрос. Но этот странный взгляд быстро гаснет. Его лицо каменеет, а глаза, потеряв всякое выражение, переключаются на Михаила.

– Самолет будет готов через четыре часа. У тебя будет время собраться и добраться. Я буду ждать тебя в холле, – отрывисто бросает он, словно каждое слово тяжело дается ему.

Едва он заканчивает, меня охватывает ледяная волна. Его слова звучат в голове, и табун мурашек стремительно пробегает по моему телу, оставляя за собой невыносимое чувство беспомощности. Как только Мэйсон произнес это, я почувствовала, как рука Михаила выскальзывает из моей. Это движение медленное, без слов будто разрывает между нами невидимую связь.

Я больше не чувствую его тепла. Резкий, болезненный холод закрадывается в сердце, проникает в мое дыхание, сковывает пальцы. Мне становится трудно различать, что происходит вокруг. Кажется, этот момент должен был продлиться вечно, но вместо этого он срывается, оставляя внутри оглушающий вакуум.

– Самолет? – Я не верю своим ушам.

Слова не сходят с губ, и я повторяю их, как заклинание, пытаясь убедить себя, что это просто дурной сон, галлюцинация, что это какой-то злой розыгрыш. Вижу глаза Михаила, ищу в них хотя бы малую искру сомнения, но его взгляд холоден и решителен. Он не ошибается. Мэйсон тоже нет.

Я надеюсь. Надеюсь, что это все еще ошибка, что он скажет, что на самом деле не уезжает, что я придумала все это и что сейчас все будет нормально… Но Михаил не спешит меня разубеждать. Вместо этого его рука протягивается ко мне, но я едва успеваю отдернуть свою.

– Я все тебе объясню.

– Объясняй.

Эти два слова мне удается выдавить сквозь сжимающую грудь боль, и воздух становится едва ли не ядовитым, словно кислород теряет свою силу. Я с трудом вдыхаю, сдавленная невидимой рукой. Он уходит. Это уже не страшный сон, это реальность. И я уже понимаю, что ничего не смогу с этим сделать.

Его глаза становятся мягче, и на его губах появляется неуверенная улыбка, как будто он надеется, что это все можно будет починить потом.

– Я вернусь, Ада.

Он произносит эти слова, как обещание, но я слышу в них не больше, чем пустое утешение. Обещания – это не то, что мне нужно сейчас. Мне нужно его рядом, мне нужно, чтобы он остался. Но он не останется.

– Я понимаю, – я едва успеваю произнести эти слова, прежде чем горло сжимает боль. – Я все понимаю. Ты уходишь, Михаил. Ты снова уезжаешь, и все останется как прежде. Я знала, что это случится. Знала, но я поверила тебе…

Я чувствую, как его взгляд становится все более отчужденным, как это расстояние между нами увеличивается с каждым его словом. Он все еще пытается прикоснуться ко мне, но теперь я отстраняюсь все дальше. Я встаю с кровати.

– Ты должен пройти лечение, Михаил. Ты должен остаться в клинике.

Мой голос срывается, и я пытаюсь удержать слезы. Но внутри меня все рушится, ломается, как стекло, которое нельзя собрать обратно. Я чувствую дрожь, которая идет по моему телу, не от холода, а от отчаяния. Я понимала, что он не сможет быть со мной.

Михаил не отвечает. Он просто смотрит на меня, его глаза полны боли и сожаления, но ничего изменить уже невозможно.

– Ада, все не так, как ты себе надумала. Я не бросаю тебя. Но сейчас мне нужно быть в России. Я не могу остаться в Нью-Йорке в таком положении, – его голос звучит напряженно.

Я делаю шаг назад, отступаю, пытаясь не дать эмоциям захлестнуть меня целиком.

– А как я себе надумала? – я поднимаю голову, стараясь встретиться с его взглядом, хотя сердце стучит так, как будто оно вот-вот вырвется из груди. – Я вижу все своими глазами. Ты улетаешь. На родину. Ты уходишь. А я остаюсь здесь. Одна. Без тебя, Михаил. Это не ошибка. Это не случайность. Ты действительно уезжаешь.

Мои слова рвутся из меня и я не могу остановить их. Я не могу остановить эту боль, которая прожигает меня изнутри, не могу перестать думать, что я снова теряю его. Ведь я уже однажды теряла его. И вот, похоже, история повторяется.

– Ада, пойми, – его голос звучит слабее, как будто он начинает осознавать глубину того, что происходит. Он пытается протянуть ко мне руку, но я снова отступаю.

– Я не хочу ничего понимать, – я не могу больше сдерживать себя. Голос срывается на крик, и я уже не боюсь, что он услышит в нем всю свою боль. – Ты не оставил мне выбора. Ты всегда держал меня на расстоянии, всегда был далеким, всегда заставлял меня быть сильной, когда я едва могла дышать.

– Поэтому я держался от тебя как можно дальше, Ада, – его слова теперь звучат как признание, как извинение, которое приходит слишком поздно. – Боялся, что я разрушу тебя. Боялся, что не смогу быть тем, кем ты хочешь меня видеть.

– Что? – я замолкаю, потрясенная, и перевожу взгляд на него. Слова не сходят с языка, но я их не понимаю. Это не то, чего я ожидала.

В его глазах я читаю всю ту боль, которую он скрывал от меня, все те страхи, что он держал внутри, пока я пыталась понять, что происходит.

– Ты не разрушишь меня, Михаил. Ты уже разрушил, – мои слова мягче, но они пронзают его, и я вижу, как его лицо теряет всякое выражение. Но я не могу остановиться. – Ты всегда держал меня на расстоянии, даже когда я пыталась быть рядом, даже когда я пыталась понять тебя. И теперь ты говоришь, что боишься разрушить меня? Ты уже сделал это.

Он опускает голову, а я понимаю, что теперь все, что мне остается, – это отпустить его. Но это кажется почти невозможным.

– Ты понятия не имеешь, какой жизнью я живу, – его голос низкий, глухой, будто весь груз его мира лег на него в этот самый миг. – И такое существование не для тебя. Дай мне время, Ада. Я обещаю тебе, что все изменю. Я обещаю, что смогу быть с тобой.

Его слова звучат как клятва, но только не та, которую я хочу услышать. Каждая секунда встречи наших взглядов прожигает внутри боль, сжигая остатки надежды, что я могу держаться дальше.

– Время? – я уже не могу сдержать дрожь, горькое отчаяние разрывает голос. – Сколько времени? Я была без тебя два месяца, Михаил, и это было… это было ужасно. Я не могу без тебя. Не могу. И не хочу.

Его лицо становится непроницаемым, как будто он прокручивает тысячу вариантов ответа, но ни один из них не решит ничего. Он делает вдох, как человек, шагнувший в темную воду, где дна не видно.

– Ада, я прошу тебя…

Но вместо объяснений лишь тишина.

Я замечаю, как сложно ему держаться. Этот мужчина, такой сильный снаружи, в этот момент кажется сломанным внутри. Я не выдерживаю этого молчания, не выдерживаю его боли, которая, похоже, отражается и во мне. Я делаю шаг к его кровати. Затем еще один. Колени почти сами собой подгибаются, когда я опускаюсь на пол перед ним, сжимая руками край постели, словно пытаюсь удержать его здесь.

– Я не выпущу тебя из этой палаты, Михаил, – мой голос низкий, но в нем слышатся ноты отчаянной решимости. – Или я уеду с тобой, или ты останешься здесь. Но я не позволю тебе снова исчезнуть!

Его лицо остается спокойным. Даже в этот момент он старается контролировать себя, будто боится сорваться, боится показать мне, насколько он слаб. А я бы хотела, чтобы он сломался. Хотела бы, чтобы он позволил мне увидеть, что за этим фасадом.

– Ты не можешь поехать со мной, – его голос звучит мягче. В нем больше грусти, чем строгости.

– Я не могу без тебя, Михаил, – мне больше нечего добавить. В этой фразе все, что я могу сказать ему сейчас. – А все остальное меня не волнует.

Он бросает на меня взгляд, полный непонимания и смятения. Кажется, его собственный мир не оставляет ему права на веру в то, что я говорю. Но он должен знать. Он должен меня понять.

– Ты не понимаешь, на что ты соглашаешься, Мириада… – его слова звучат едва слышно.

Голос Михаила становится не просто серьезным, он превращается в ледяной ураган, разрушающий все вокруг. Его прежняя сдержанность исчезла, ее заменила суровая правдивость. Его глаза остекленели, как арктическая пустыня, кажущаяся бесконечно холодной.

– Я не тот человек, Ада, которого ты, возможно, рисовала в своих мечтах как образ идеального мужчины. Нет.

Его слова, будто холодная вода, проливаются на меня. Но мои чувства к нему остаются такими же как и прежде.

– Для меня ты единственный, Михаил. Каким бы ты ни был.

Он напрягается, словно готовясь к битве, но это битва со мной, с моими словами, с моей настойчивостью, которые он не хочет начинать, но не может игнорировать.

– Я говорю на полном серьезе, Ада. Поехав со мной, ты лишишься своей жизни. Жизнь со мной подобна клетке. Я не смогу выпустить тебя одну из дома. Ты не сможешь разгуливать по городу. Не сможешь выйти за кофе или пойти в кино. Ты станешь целью, потому что люди будут знать, что у меня есть слабость. Ты, Ада. Ты моя слабость. Ты моя. А все, что есть у меня, хочет заполучить каждый второй. Я не тот, кто уходит на работу в десять утра и возвращается в пять вечера, чтобы провести вечер за просмотром телевизора. Не будет всего того к чему ты привыкла и к тому как ты представляла себе отношения между двумя людьми. И тем более сейчас, когда я… – его голос обрывается. – Когда я не полноценен. Когда я не могу ходить. Мне нужно время. Ты не та, кто сможет прожить в этом, и я не хочу, чтобы ты находилась там, где ты будешь в опасности. В крови и грязи моего мира.

Его слова давят на мой разум, как непосильное бремя. Но страх не может пересилить того, что я чувствую.

– Я буду в опасности, если я буду без тебя…

– Ада, ты не понимаешь!

Его голос словно пытается разрезать стену из моих упрямых убеждений, но теперь уже поздно. Я поняла, возможно, больше, чем он хочет мне рассказать.

– Я все поняла, Михаил! Я буду сидеть в заперти, в клетке! Меня будут хотеть убить! Но я буду рядом с тобой, и это самое главное…

– Боже, Ада, какая же ты…

Можно подумать, что он собирается назвать меня больной, ненормальной, сумасшедшей, но в его взгляде есть нечто другое. Он из последних сил пытается найти что-то весомое, чтобы одолеть мою решимость.

– Дура? – слова вырываются у меня, но они не обидные, а скорее вызов судьбе, которую я сама для себя выбираю. – Пускай. Но я не смогу больше без тебя.

Голос Михаила становится настойчивым, пронизывающим.

– Пообещай мне! Нет, Ада! Поклянись, что в России ты будешь делать то, что я скажу. Что ты не станешь противиться и показывать свой характер. Дай мне время всё решить, дай мне выйти из этого, и тогда я обещаю, что мы сможем жить спокойно.

Его слова звучат как ультиматум.

– Я люблю тебя, Михаил, – произношу я, словно мои слова могут развеять его тучи недоверия и тревоги.

– Ада… – его голос, колеблющийся между слабостью и силой, произносит моё имя как молитву.

– Я клянусь тебе, – слова вырываются из моих уст, подобно обету, который я никогда не думала, что дам.

Михаил медленно проводит ладонью по лицу, словно пытаясь стереть то, что его беспокоит. Но я вижу, как его суровость тает.

– Боже, на что я, блядь, подписываюсь сейчас…

Я тянусь к нему. Его взгляд напряжён, и мне на мгновение кажется, что он хочет меня остановить, возвести невидимую стену между нами. Но я не останавливаюсь.

Касаюсь его щеки губами – осторожно, как будто боюсь, что любое неверное движение может разрушить этот хрупкий момент. Затем мои губы находят его. Нерешительно, словно мне нужно заново учиться дышать, я целую его, будто это наш первый поцелуй.

Но вот я чувствую, как его ладонь мягко ложится на мою шею, скользя к затылку, обжигая кожу своим теплом. В тот момент, как Михаил притягивает меня ближе, я понимаю, что он больше не борется. Его руки жадно удерживают меня, словно не хотят отпускать. Всё его существо заявляет: он сдался мне. И я чувствую, как победа струится по моим венам. Это моя победа. Но внутри пустота. Какой ценой мне достался этот бой? На что я согласилась?

На жизнь в клетке? От мира, от которого я всегда бежала, ломая стены, принимала боль ради свободы? Я уеду. Оставлю свою семью, свой дом, откажусь от того, кем я была. От своей свободы. Но я держусь за единственное, что даёт мне силы: за него, за Михаила.

А нужна ли мне такая свобода, если её значение исчезает там, где нет его? Нет. Без него – мне незачем жить.

Я могла бы найти в себе силы отказаться от него? Нет. Я знаю это. Знаю, что не смогу. Мое сердце, мое тело, моя душа уже не способны существовать без него. Он стал частью меня, частью того, что я называю собой. И я больше не могу представить жизнь без его присутствия, без его взглядов, без его прикосновений. Все, что было до него, кажется теперь каким-то призрачным, несуществующим. Мой мир – это он, и я уже не знаю, что будет, если однажды мне придется его отпустить.