Книга или автор
0,0
0 читателей оценили
147 печ. страниц
2019 год
18+

– Сука, хорошо устроился, – процедил Галямов, со вкусом ощупывая глазами обнаженные голени помощницы Соколова. Помощница слова Галямова услышала и посмотрела на Соколова каким-то новым взглядом, в котором читалось разом сомнение, ужас и брезгливость напополам с интересом. Приход Галямова, который панибратски форсировал расстояние между ними, подсветил Соколова для его сотрудников с какой-то новой, неожиданной стороны. Как будто Соколов устроил на корпоративе пьяный стриптиз или избил кого-то ногами. Новый статус. Как с этим новым статусом теперь жить, Соколов сразу не решил, но отметочку себе сделал.

На этот раз решили посидеть у Галямова дома. Зашли за спиртным и закуской в магазин, где выбирал и платил за все Соколов, а Галямов был тих и задумчив, что не помешало ему на ровном месте побыковать на охранника магазина при выходе. Охранник быстро сдался и извинился. У Галямова сразу поднялось настроение. А у Соколова окончательно расстроилось. Задумчивый Галямов нравился Соколову больше. С таким было комфортнее, даже несмотря на то, что платить все равно приходилось Соколову.

Галямов жил в обычном доме, но на шестнадцатом этаже. «Как тут, если лифт не работает?» – поинтересовался Соколов. «Преодолевая, епта», – ответил Галямов. «Зато никого сверху. Кроме Бога», – добавил еще и хохотнул.

Обстановка тесной кухоньки располагала к задушевным посиделкам – это был вполне себе милый быт, виденный где-то уже миллионы раз, – смешной и одновременно серьезный, зажатый яркими панелями маленького кухонного гарнитура, цветастыми обоями с висящими тарелочками из курортных Турций и Анап, ярким хромом вместительного холодильника и разноцветными огоньками пыхтящей мультиварки.

Увидев жену Галямова краем глаза, Соколов успел отметить специфический типаж – отбеленные мелкие кудряшки и сильно подведенные глаза. Классика. Для Соколова Галямов распался на множество фрагментов, каждый из которых двоил сформированный изначально образ Галямова – необразованный хам, мещанское счастье, «что мое, то мое».

Через какое-то время уже хорошо датый Галямов смотрел на него почти влюбленно, периодически больно хлопая кулаком по плечам и спине. Соколов молчал и вежливо кивал.

– А чем ты от меня отличаешься? – вопрошал заливший зенки Галямов. – Ну, погоди. Посерьезке. Книжки что ли читаешь?

Соколов машинально поправил очки. Начинается, подумал он. Ему все вокруг как-то осуждающе говорили про эти книжки. Вроде, как бы, не читал бы – стал человеком. Человеком без очков. Какой-то одинаковый уважительно-снисходительный тон исходил от всех людей на пути Соколова с детства – от бабушки, подвыпивших родительских друзей, соседки по парте, девочки в девятом классе на школьной дискотеке. Как будто он свои очки в книжках нашел. Соколов даже выдумал историю, что зрение стало портиться у него после того, как он получил сучковатой палкой в глаз при игре «в пекаря» во дворе.

– Да вот по жизни, чем? Банк-хренобанк там у тебя. Не у тебя, дурак! Ты кто там? Тебя же там все, кто хочет, куда хочет. А меня вот, на, попробуй, посношай. А я, может, такой же как ты – умный, книжки читаю, вон полочка висит, не надо тут, но я-то могу в морду дать, а ты нет. Я могу отобрать, что мне надо, а ты… Ну вот смотри, я, допустим, волк, ну ладно, не волк, конечно, но и не пес точно, а, не знаю… – Галямов перебирал в голове подходящие для аллегории варианты.

– Шакал, – предложил Соколов

– Тебя уебать? – сразу вскинулся Галямов.

Соколов начал путано объяснять что-то про собачьих, псовых, еще сильнее увязая под кабаньим взглядом Галямова, стал рассказывать что-то про койотов, вроде как, волк, но не совсем. Галямов кивнул.

– Ну, типа, как койот, а ты – кролик, понимаешь, сурок, ептать. Я вот приду к тебе, в дом, жену твою, например, это, – тут Галямов понизил голос, осторожно прислушиваясь к телевизионному бубнежу из комнаты, – а ты ничего мне не скажешь, понял? Ну, скажешь, ладно, ты ж не совсем конченный, моя школа усе-таки, был бы ты конченный, я б с тобой, Дохлый, вообще не сидел тут, водку бы не пил. Так. Скажем, ты скажешь чета мне и, с-с-ска, тут же упадешь, – Галямов треснул по столу, так что в тарелках подпрыгнули вилки.

– Во! – Галямов помахал своим треугольным кулаком, – Защитить ты ее не сможешь, Дохлый, млин, ты и есть дохлый.

Соколов перестал его слушать. Он рассматривал кухонный нож. Нож был из тех дешевых наборов, которые покупают в довесок к холодильнику. Первая осознанная мысль, что пришла Соколову в пьяную голову в этот момент, – легко ли воткнуть такой нож в человека. Вернее, мысленно поправил себя Соколов, легко ли такой нож войдет Галямову, например, в грудь. Грудь у Галямова каменная, широкая, скорее всего грудь ножа не примет, и тот отскочит от нее как… как что, например? Соколов увяз немного. А если в живот? Живот, безусловно, мягче, чем грудь. Соколов посмотрел на студенистый, волосатый, навыкате живот, светящий из-под короткой галямовской футболки. Его замутило, и он сказал Галямову, что выйдет покурить.

Галямов махнул ему рукой, давно уже разговаривая не с Соколовым, а с кем-то по телефону. Соколов вышел на площадку – в узкий длинный коридор с велосипедом, старым шкафом и еще какими-то ящиками и коробками, достал сигарету, прикурил и вспомнил откуда-то, что самое распространенное орудие убийств в России – это нож-хлеборез. Убивать Галямова ножом банально, размышлял Соколов. И навряд ли получиться, с первого-то раза. Надо что-то неотвратимое и наверняка. И чтоб не грязно.

Отравить его, как крысу, осенило Соколова, и он остервенело воткнул окурок в полную размякших бычков стеклянную банку. Мимо вдруг пробежал одетый в куртку Галямов.

– Ты это, – неопределенно сказал он Соколову, – мне тут отойти надо. Мы, короче, не договорили. Ты посиди пока. Базар будет серьезный, Дохлый.

Галямов ушел, а Соколов вернулся в квартиру. Потоптался в прихожей, решил, что пора, уронил куртку с вешалки, но тут из комнаты на шум вышла жена Галямова. Она была в коротком халате, из-под которого торчали голые ноги – коротковатые, но такие ядреные, с округлыми коленками, что Соколов непроизвольно облизнулся.

– Этот-то ушел? – спросила жена Галямова, отслеживая взгляд Соколова и сильнее запахиваясь в халат.

– Сейчас будет, сказал ждать, – Соколов повесил куртку на место и вернулся на кухню.

Теперь Соколов сидел и пил на галямовской кухне, но уже не с хозяином, а с его женой. Пил – это громко сказано. В голове шумели вертолетные винты. В Соколова уже не лезло – он гонял вилкой по тарелке сморщенные соленые огурцы и старательно закрывал правый глаз – иначе все вокруг двоилось, и Соколов вываливался из вертолета. Жена Галямова цедила вино и рассказывала, какой Галямов сука.

– Ты в армии с ним был? – вдруг спросила она.

– Ага, – махнул головой Соколов, бросив гонять по тарелке огурец, и вцепился взглядом в ее гладкие и крепкие ляжки. – А теперь я в банке работаю.

– Странно, – сказала жена Галямова и, запрокинув голову, допила из бокала вино. Халат распахнулся, обнажив ключицы.

«Надо валить», сглотнул Соколов и сказал вслух:

– Я пойду покурю.

– Я с тобой, только не говори этому – убьет, – встала следом, опираясь на его руку, жена Галямова. И Соколов сразу поверил. Убьет. Обоих причем.

В знакомом уже коридоре Соколов с пьяной галантностью прикурил две сигареты и передал одну жене Галямова.

– А ты не такой, – сказала она, высматривая что-то в Соколове.

– Какой не такой? – спросил Соколов. От жены Галямова сильно пахло сладким кремом.

– Не такой, как эти… Дружки его.

Воодушевленный Соколов принялся что-то рассказывать, а сам бултыхался в ее влажных лошадиных глазах и в какой-то момент почувствовал, как она, согнувшись от смеха, повисла на его руке, а потом прильнула телом к Соколову. Член Соколова напрягся и уперся ей в живот.

– Ну ты и… – Жена Галямова не договорила и начала целовать Соколова мокрыми губами. Соколов отвечал, как мог.

Потом Соколов помнил, что он пытается удержаться, вцепившись в округлые бедра под скользкой тканью халата, и не сильно качаться в стороны, вдавливая и взбивая ритмичными движениями согнутое и прижатое к коробкам тело, а внизу под ним – мелькающие белесые ягодицы и разметавшиеся крашенные блондинистые кудряшки, да перемигиваются красные катафоты упавшего велосипеда.

Следом наступила слабость в ногах, такая, что Соколов чуть не упал, но устоял, шагнул внутрь квартиры и вышагнул сразу, не попадая руками в рукава пальто на ходу.

Его все-таки скрутило у подъезда, только вот у какого – галямовского или уже своего, и он проблевался неусвоенной водкой с солеными огурцами.

***

Следующие дни тянулись по-настоящему страшно. Соколов чувствовал себя загнанным. Дома он боялся, что о его измене узнает жена по каким-то особым нюхательно-пятно-бытовым признакам. Поэтому Соколов был с женой чрезмерно обходителен, в том смысле, что обходил ее стороной. Сделать это в двухкомнатной квартире было не просто, но Соколов преуспевал. Зато вечером в супружеской кровати себя не закрепощал. И вообще, после галямовского «инцидента» стал испытывать лютый сексуальный голод.

На улице Соколов боялся неожиданного появления Галямова. Как там будет, если Галямов узнает о случайном перепихоне на коридорных коробках? Соколов даже изменил маршрут с работы домой и старался не выходить из дома вечером. В выходные только проскочил в дешевую парикмахерскую, куда даже своего Толика раньше водить стеснялся, где неожиданно для себя попросил подстричь его коротко. Одышливая, пахнущая куревом мастер слишком буквально поняла Соколова и одарила спортивно-молодежной классикой середины 90-х.

Галямов не появлялся, зато позвонила жена Галямова и попросила зайти, но не сегодня, а завтра, и непременно в пять, а не после работы. Соколова терзали противоречивые чувства – с одной стороны, сильнейшее возбуждение, с другой стороны, вновь поднявший свою голову страх. К тому же Соколов не умел отказывать женщинам. У него не было такого опыта, и появиться ему было неоткуда – Соколов был не избалован женским вниманием. Поэтому недвусмысленные намеки со стороны галямовской жены были вдвойне приятны, или даже втройне. Можно не убивать Галямова, а мстить ему с его женой, пронеслась такая мысль в голове Соколова, пока он топал к галямовскому дому, уйдя пораньше с работы, за что, конечно, ему влетит от начальства.

Пребывание Соколова в галямовской спальне было бурным, но скоротечным… Зато потом Соколов не отказал себе в удовольствии полежать на галямовском месте, несмотря на комок страха, размером с кулак, застрявший у него в горле – от которого не вздохнуть, не выдохнуть. И ушел только тогда, когда жена Галямова, которая тепло прижималась всем телом, раскидав свою кудрявую химию по Соколовской груди и плечам, спросила неожиданно: «Может, ты его прибьешь? Не могу с ним больше».

Сколько же еще человек желает смерти Галямову, размышлял Соколов, возвращаясь привычной уже дорогой к себе. Кто-то же его любит? Родители, например. Или сын. С сыном вроде у него нормально. Или это пока тот не подросток. Потом уже, конечно, будет просто бояться и ненавидеть, может уважать, не любить точно. А ему, Галямову, и не надо, чтобы его непременно любили. Всем вот надо, а ему нет. Вон, от него даже жена гуляет. От нелюбви. Боится его и гуляет. Чтоб хоть немного досадить, одержать незаметную победу. Вредительство такое. Соколов машинально обтер губы, хотя перед выходом проверил сто раз на наличие следов помады или еще чего.

Около дома, прервав горестно-пряные думы, перед Соколовым затормозила битая красная Нексия. Оттуда неспешно вылез Галямов.

– Ты че в шары долбишься, – не спросил, а констатировал он.

– Нет, – только выдавил из себя Соколов и подумал, что от него за версту несет галямовской женой, и уж кто-кто, а Галямов-то это почует.

Галямов действительно поводил носом чуть ли не перед самой физиономией Соколова.

– Ты откуда? На блядках был? – спросил Галямов. Тон его был каким-то чрезмерно сладко-дружеским, Галямов точно был на «психе», это Соколов ощущал загривком, на котором уже зашевелились волосы. На него нахлынула та самая волна ужаса, как в армии, когда Галямов вот так вот, таким елейным голоском начинал ежевечернюю поверку, или как тот говорил – «проверку». Уловить момент, когда Галямов из добродушно-раскосого мурзы превратится в зверя, предугадать было невозможно – сначала, как правило, ломался чей-то нос. У Соколова нос был сломан три раза, например. Правда, один из переломов к Галямову отношения не имел.

Соколов неожиданно для себя сплюнул в сторону и с вызовом сказал:

– И че?

– Да ниче, – тут же примирительно ответил Галямов, – телефон отключен, жду тебя тут уже два часа. Домой к тебе заходил. Чай пил.

Галямов хохотнул. Соколов тоже хохотнул в ответ, сознавая тот факт, что он драл Галямовскую жену на галямовской кровати, пока тот ждал его, разыскивал. В голове стучали слова: «Так он же бешенный. Сразу меня убьет. И тебя».

– Че дебила включаешь? – Галямов посерьезнел лицом и сунул расслабленному Соколову палец под ребро, так что Соколов задохнулся. – Лезь в машину. Дело есть.

Соколов послушно полез.

Они кружили дворами, редко выезжая на загруженные дороги и быстро пересекая проспекты. В салоне автомобиля у Галямова было чисто – блестело даже, так чисто. Под зеркальцем заднего вида болтались миниатюрные боксерские перчатки, а на приборной панели золотились три иконки.

– А ты не мусульманин разве? – спросил Соколов, ткнув в иконки пальцем.

– Ага, – ответил Галямов, не отрываясь от дороги, – если б я был султан, то имел б трех жен. Хорошая у тебя жена, Дохлый.

– В смысле? – удивился Соколов.

– Я ж говорю, заходил к тебе домой, чай пил, – Галямов снова хохотнул.

Чтобы продолжить, зарегистрируйтесь в MyBook

Вы сможете бесплатно читать более 47 000 книг

Зарегистрироваться