– Пространство, которое можно продать по подписке, – замечаю резко.

Адриан не перебивает.

Он слушает.

– На чёрном рынке, – продолжаю твёрдо, – такие прогулки раздают минутами.

Я кручу шар между пальцев.

– «Десять минут ощущения, что ты кому-то нужен», «Пятнадцать минут разговора без крика».

Я знала людей, которые брали на себя кредиты, чтобы купить себе час тишины, где никто не требует денег и не спрашивает, почему ты вообще родился.

В зале становится совершенно глухо.

Я знаю, что сказала лишнее.

Я часто говорю не то – это побочный эффект честности.

– Разница, – наконец произносит Адриан, – в том, что в нашей системе человек знает, что это запись.

Он опирается ладонями о стол.

– На чёрном рынке чаще всего продают это как «настоящий опыт». Без маркировки. Без предупреждения.

– А вашим клиентам всегда честно говорят, что сцены в их головах смонтированы? – спрашиваю с едва сдерживаемым раздражением. – Или вы тоже предпочитаете, чтобы им казалось, будто так было всегда?

На секунду его лицо становится каким-то слишком взрослым.

– Мы маркируем каждую интервенцию, – говорит он. – В системном профиле. У любого есть право запросить полный отчёт.

Смотрит на меня внимательно.

– Вопрос в том, хотят ли они его читать.

Я почти вижу перед собой такие отчёты: сухие строчки, проценты, графики.

И человека, который смотрит на них и не узнаёт себя.

– Ладно, – вмешивается Вера Сергеевна, очевидно чувствуя, что лекция медленно превращается в спор двух людей. – На сегодня достаточно обсуждений.

Она переводит тему обратно в методики.

– Практическую часть продолжим завтра.

После занятия аудитория начинает рассасываться по коридорам.

Я чувствую себя так, будто меня провели через стиральную машину на режиме «выжимка».

Браслет греет запястье, значит, внутренний мониторинг доволен, я всё ещё официально «стабильна».

– Ты опять устроила шоу, – тут же влезает Лея. – Тебе надо начать брать плату за вход.

– Я просто задавала вопросы, – шепчу едва слышно.

– В этом и проблема, – вздыхает она. – В мире, где люди привыкли подписывать согласие, не читая, тот, кто это делает, всегда выглядит подозрительно.

Я собираюсь выйти в коридор, но меня останавливает голос:

– Варвара.

Я оборачиваюсь.

Адриан стоит у стола, собирая бумаги.

Не спешит.

Ждёт, пока остальные пройдут.

Когда зал почти пустеет, он поднимается по ступенькам ко мне.

Рядом с ним становится ясно, что разница между экраном и живым человеком всё-таки есть.

На панелях он был чуть холоднее, отфотошопленнее что ли.

Здесь же живые морщинки у глаз, лёгкая усталость.

И что-то ещё, что я не могу сразу назвать. Тень на краю взгляда.

– У вас впечатляющий опыт, – говорит он мягко. – Для человека, который до этого учился не в академии, а на рынках Низины.

– Спасибо, – отвечаю. – У нас там тоже есть свои преподаватели.

Поднимаю подбородок.

– Они берут не деньгами, а процентом от памяти.

Это правда.

В Низине учиться чему-то серьёзному можно было у «старших»: у тех, кто умел чинить носители, взламывать браслеты, обходить городской мониторинг.

Цена была разная.

Порой просто помочь «на деле».

Иногда отдать им право на пару своих воспоминаний, чтобы они могли продать их дальше.

– Я знаю, – неожиданно замечает Адриан. – Я читал отчёты по неофициальным школам резонаторов.

Лёгкая улыбка проскальзывает во взгляде.

– Именно поэтому часть вас сейчас здесь, а не под лестницами складов.

Я улыбаюсь.

Не от удовольствия, а от того, как красиво он всё формулирует.

– Вы нас прям спасаете, – говорю. – Спускаетесь в наши подворотни и вылавливаете самых талантливых. А потом продаёте нас как «социальный успех»?

– Я не продаю вас, – спокойно отвечает он. – Я пытаюсь сделать так, чтобы ваши способности перестали вас же разрушать.

– Получается? – спрашиваю неожиданно. – В истории проекта «Контур», например, получилось?

Он замирает.

Совсем на секунду.

Но я вижу, как напряглась линия челюсти.

– Откуда вы… – он обрывает себя на полуслове.

Делает вдох.

– В архиве не так много людей имеют доступ к этому названию.

– Вы второй за неделю, кто мне об этом говорит, – отвечаю прямо. – Вы с Верой Сергеевной прекрасно сработали в дуэте.

Его взгляд становится холоднее.

– Проект «Контур» закрыт, – заявляет он уверенно. – И не обсуждается с студентами первого курса.

Переводит взгляд на мой браслет.

– Особенно с теми, кто ещё не прошёл полную стабилизацию.

– Иначе говоря, вы снова решаете за меня, что мне «рано»? – уточняю. – В этом смысл «ответственной работы с памятью»?

Мне хочется шипеть, но голос звучит почти спокойно.

Это пугает больше.

– Иногда да, – растерянно отвечает он. – Есть вещи, к которым вы не готовы.

Добавляет через несколько секунд уже совершенно уверенно.

– И это не о том, что вы из Низины. Это о том, что вы… слишком вовлечены.

Я смеюсь.

– Прекрасно, – замечаю с иронией. – Значит, чтобы жить спокойно, нужно быть не вовлечённым. Не помнить, не задавать лишних вопросов.

Кидаю взгляд на эмблему над его головой.

– Как чистый лист под новым текстом.

На мгновение в его глазах мелькает что-то, похожее на злость.

Не на меня. На сравнение.

– Палимпсест – это не чистый лист, – произносит он медленно. – Это лист, где старый текст по-прежнему существует.

Он делает шаг ближе.

– Вы думаете, я этого не знаю?

Белая комната вспыхивает внутри слишком ярко.

Мальчик, тянущий руку к панели.

Сжатые губы.

То же самое движение плеч.

Я вдруг почти уверена: это был он.

И что он тоже что-то помнит.

Или, по крайней мере, чувствует, что внутри есть слой, который никто не перечитал до конца.

– Если вы не хотите, чтобы ваши старые слои увидели другие, – аккуратно добавляю, – не стоит подходить так близко.

Эта фраза вырывается сама.

Слишком честная.

Чересчур опасная.

Он замолкает.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга.

Два человека, которые не до конца помнят, что с ними сделали.

И слишком хорошо понимают, что пойти дальше будет стоить дорого.

– Вы высоко резонируете, Варвара, – произносит он наконец. – И любите рисковать.

Кивает на мой браслет.

– Любое несанкционированное проникновение в архивные сегменты будет зафиксировано. Я не смогу закрывать глаза бесконечно.

– А вы уже закрывали? – спрашиваю тут же.

Он снова делает ту самую микросекундную паузу.

Весь его вид говорит: «Сказал лишнее».

– Считайте это предупреждением, – подытоживает он, разворачиваясь. – Я буду вашим наставником по резонансу.

Смотрит через плечо.

– А не вашим врагом. Если вы дадите мне такую возможность.

Он уходит из аудитории, даже не посмотрев, заметил ли кто-то этот разговор.

Я остаюсь стоять посреди ряда. Руки дрожат.

Не от страха, от какого-то странного смешения ненависти, интереса и узнавания.

– Ну, – выдыхает Лея. – Поздравляю. Ты только что поспорила с лицом корпорации и получила его в личные кураторы.

Она на что-то отвлекается.

– И? – спрашиваю я осторожно.

– И это либо худшее, либо лучшее, что могло с тобой здесь случиться, – наконец возвращается она. – Но в любом случае самое интересное.

По дороге в общежитие я автоматически считываю стенды, как в Низине когда-то считывала объявления:

там про отключение воды, здесь про закрытие доступа к тем или иным блокам памяти.

«НОВЫЙ ТАРИФ «ТИХИЙ ДВОР»:

ПАКЕТ КОРРЕКЦИИ ШУМА ВОСПОМИНАНИЙ ДЛЯ ЗОН С ПОВЫШЕННОЙ ТРАВМОЙ.

ПОЛНЫЙ СПЕКТР УСЛУГ ЧЕРЕЗ ОФИЦИАЛЬНЫХ ПАРТНЁРОВ «ПАЛИМПСЕСТА»»

«ГОДОВАЯ ПОДПИСКА «ЧИСТЫЙ СОН»:

10 СЕАНСОВ МЯГКОЙ КОРРЕКЦИИ НОЧНЫХ ВОСПОМИНАНИЙ.

ВОЗМОЖНОСТЬ ОФОРМЛЕНИЯ КРЕДИТА»

Кредит на сны.

Отличная инвестиция.

В Низине тоже были кредиты.

Только не банковские, человеческие.

Ты помогал соседу спрятать нелегальный аппарат, он был должен тебе «два спокойных вечера» на будущее.

Ты хранил у себя чужой шар, пока за ним шли проверяющие, тебе обещали «один хороший день», когда дела пойдут лучше.

Эти долги не всегда отдавали.

Иногда человек исчезал: в колонии, в программе коррекции, просто из города.

Тогда его обещания превращались не просто в долг, а в дыру. Не метафорическую, а вполне осязаемую, где-то под рёбрами. Такая дыра тянет изнутри, как сквозняк в квартире, где окно не закрывается до конца: вроде живёшь, ешь, смеёшься, а всё равно постоянно мёрзнешь. С этой пустотой не идут к врачу и не пишут заявление в полицию. С этой пустотой в Низине идут туда, где за углом стоит подпольная палатка с тканевой дверью и мигающей лампочкой под потолком. Внутри пахнет горелой проводкой и сладким сиропом, на раскладном столе лотки с дешёвыми шарами: «первый поцелуй», «удачное собеседование», «день, когда тебя слушают до конца». Ты суёшь деньги, тебя пропускают за занавеску, ты на десять минут проваливаешься в чужое маленькое счастье и дыра действительно затягивается. Но это заплатка из чужой ткани. Она держится до первого удара реальности, а потом край отходит, и внутри становится пусто ещё больше, чем было. И тогда человек либо ищет следующую палатку с лампочкой, либо впервые начинает думать, что, может быть, дело не в том, каких шаров не хватает, а в том, что у него отбирали свои.

– Видишь, – замечает Лея. – Здесь это всё узаконили. Твои «два спокойных вечера» теперь записывают в контракт и продают с процентами.

– У нас в Низине всё тоже записывали, – напоминаю устало. – Только не на бумаге, а в памяти. И тоже с процентами.

Я вспоминаю старика с нашего двора, у которого была потрёпанная тетрадь, не с цифрами, а с именами.

Каждый раз, если кто-то приходил к нему за помощью, он просил рассказать один счастливый момент своей жизни. Запоминал. Иногда записывал на дешёвый шар.

Говорили, что к концу своей жизни он почти не помнил, кто он сам, но мог по голосу назвать чужую радость.

В системе «Палимпсеста» его бы назвали «неконтролируемый резонатор с деформированной идентичностью».

У нас его называли просто по имени.

И иногда ещё – «дед, у которого можно взять надежду в долг».

Вечером в комнате я достаю планшет и открываю учебный модуль по истории корпорации.

«Палимпсест» начинался со старой лаборатории, где группа энтузиастов пыталась «сделать так, чтобы война не повторялась в головах тех, кто её пережил».

Потом появилась первая городская программа: маленький центр психологической помощи, где резонаторы помогали ветеранам.

Потом пошли контракты.

Сначала с частными клиниками.

Потом с городом.

Когда катастроф стало слишком много – техногенных, климатических, социальных – город решил, что проще поручить кому-то отвечать за коллективную память.

Так лаборатория превратилась в корпорацию.

«Мы не переписываем историю, мы переписываем боль», – сказано в манифесте на первой странице.

Красиво написано.

Слишком изящно.

– Смотри параграф ниже, – советует Лея. – Про «общественную стабильность».

Ниже:

«Коррекция индивидуальной памяти – это инструмент сохранения общественной стабильности. Людям легче жить, когда прошлое не разрывает настоящее.

Город меньше боится, когда его раны обработаны».

На картинке снова Адриан.

Стоит на фоне города, улыбается чуть мягче, чем на рекламных панелях, и держит в руках шар. Внутри отражение зданий, мостов, людей.

У текста подпись:

«Мы храним не только ваши истории. Мы сохраняем город».

– Тебя не раздражает, что он хорошо получился на этой фотографии? – спрашивает Лея внезапно. – Меня лично нервирует.

– Меня больше беспокоит, что он знает про «Контур», – отмечаю задумчиво. – И делает вид, что это всего лишь старая ошибка.

Планшет мигнул уведомлением:

ЗАВТРА:

ИНДИВИДУАЛЬНАЯ СЕССИЯ РЕЗОНАНСА

НАСТАВНИК: АДРИАН МОР

ВРЕМЯ: 16:00

МЕСТО: ЛАБОРАТОРИЯ R-1

– Ну вот, – вздыхает Лея. – Вселенная решила, что вам мало публичных споров. Будете продолжать наедине.

Я закрываю глаза на секунду. Представляю снова белую комнату. Тот момент, когда мальчик коснулся панели.

Вспышку.

И вдруг думаю:

если мы оба результат того же эксперимента,

значит, ни он, ни я не совсем принадлежим «Палимпсесту».

Мы как раз тот слой текста, который так и не подчистили до конца.

– Ладно, – говорю раздражённо. – Посмотрим, как он работает с памятью без камер.

– И послушаем, как он врет, когда не стоит под своим логотипом, – добавляет Лея.

Смотрю в окно. Низина далеко, но огни нижних террас всё равно видно, как строки, написанные внизу страницы.

Верхние слои города могут сколько угодно переписывать себя.

Но пока там, внизу, кто-то помнит старый текст, «Палимпсест» так и остаётся тем, чем он был с самого начала: способом спрятать боль, которую всё равно когда-нибудь придётся прочитать.