Всю жизнь аптекарь возился с припарками и микстурами, как умел, пользовал окрестных обывателей от свинки и от живота – и в политику, а уж тем более в политику экстремистскую, со стрельбой и засадами, не лез ни в самой малой степени. Был аптекарь человеком одиноким и робким, немногословным и от политических конфликтов неимоверно далёким. Канареек любил, их в аптеке с десяток сидело по жёрдочкам в самодельных клетках. Но вот однажды ночью – очевидцы, кстати, вспоминают, что стояла полная луна – тишайший поселковый фармацевт открутил голову лучшей канарейке, подпалил аптеку с четырёх углов и подался в кукурузу, имея при себе дюжину чистых рубашек, докторский чемоданчик с медикаментами и хирургическими инструментами и мешок собственноручно изготовленного в аптечной лаборатории динамита.

– Это… Ещё компьютер напоследок изрубил, – напомнил от двери Хуан.

– Ага, ещё компьютер, – небрежно подтвердил Учитель. – В говно изрубил. Топором…

Учитель плеснул в пластмассовые стаканчики дополнительно портвейна, почавкал колбасой с газеты и собрался продолжать. Однако рассказ был прерван происшествием. С улицы послышался шум мотора. Не форсированный рокот гусеничного «хорьха», а натужное гудение раздолбанной трёхтонки. «Едут», – сообщил Хуан, однако что кто-то едет, было и так понятно. С лязгом переключались передачи и нестройно, вразнобой доносилось:

Через две, через две зимы-ы,

Через две, через две весны-ы

Отслужу, отслужу, как надо, и вернусь!..

Грузовик оказался снаружи обшит на заклёпках листами кровельного железа, местами ржавого. Очевидно, в качестве брони. Броневая обшивка совершенно маскировала истинную природу мирной колхозной машины и делала грузовик похожим на бронепоезд или на старинный неуклюжий броневик, или, если точнее, не на настоящий бронепоезд или броневик, а на фанерную их имитацию, какие фанерные штуки выпускали тихим ходом впереди первомайских колонн. На демонстрациях сверху таких самоходных декораций стояли актёры в солдатской и матросской форме, символизируя собой торжество соответствующей идеи, а то и дядечка с накладной лысиной. Но это на демонстрациях. Здесь же сверху никто не стоял. Зато в амбразурах мелькали раскрасневшиеся солдатские физиономии, а над кабиной поверх прожектора торчало толстое рыльце пулемёта «максим».

– О-о!.. Сейчас будет интересно! Идёмте-идёмте, любопытное зрелище! – и Учитель увлёк его к дверному проёму. – Отсюда лучше видно. Охота на слона называется… Говорят, Че самолично придумал…

Бронированный грузовик миновал школу и, гремя и вихляясь, приближался к участку немощёной улицы, застланному слоем пальмовых листьев. Вот на слой листьев заехали передние колёса, а вот и задние. В дверной проём действительно было отлично видно. И тут раздался треск, хруст, пальмовый настил провалился, и бронированная махина ухнула в замаскированную яму. Взметнулись обломанные жерди, земля дрогнула. Из-за ближайшего плетня взвились победные вопли, там ликовали, а из провалившегося бронегрузовика доносились энергичные разноголосые матюки.

– Лихо, а?.. Орлы! Герои! – Учитель приплясывал от удовольствия и панибратски толкался локтем в бок. – Народная смекалка, а?.. Кулибины! Ползуновы! Под мудрым руководством товарища Че! Что значит творческая мысль на службе народа! Охота на слона называется… На слона, ха-ха!..

В бронированном грузовике повозились, и оттуда в сторону плетня коротко такнул пулемёт. Надетые вкривь и вкось на колья плетня горшки и пятилитровые банки полопались с громким звуком. Пулемёт замолчал.

– Ленту перекосоёбило, – прозлорадствовал Учитель. – Хромает у вояк боевая подготовка. Оттого и материальная часть не на высоте содержится. А всё почему?

– Почему?

– А всё от отсутствия этнуза… энтузиазма! Без огонька служат, без желания! Чисто в форме покрасоваться да маленькую власть поиметь. Обречённый режим…

– Не зацепят пулемётом?

– Да нет там никого уже, – бросил Хуан. – Дёрнули огородами.

Между ними штопором ввинтился Учитель. Плеснул по пластиковым стаканчикам остатки портвейна.

Хуан снова отказался от выпивки, продолжая подпирать дверной проём – опасный чернокожий красавец в непонятно зачем нацепленных очках. А Учитель с места в карьер затараторил:

– Эпизоды революционной борьбы! Героические, так сказать, будни…

Несмотря на отчаянное фиглярство, Учитель ему нравился. Не случайно в прошлый раз стакнулись, хоть ни черта он от этого прошлого раза не помнит. Дурака валяет, а видно, что неглупый парень. Глаза выдают. И ещё речь, артикуляция. Столичный, центровой и образованный. МГУ либо вообще питерский. Плюс в семье два-три поколения.

По возможности придал голосу безразличную интонацию:

– Кстати, а кто такой этот Че?

Учитель потёр макушку под шляпой, собираясь с мыслями. Потом принялся шарить по карманам. Залез в один внутренний карман пиджака, потом в другой, похлопал по боковым. Ратерянно огляделся вокруг, и вдруг обрадовался – нашёл то, что искал. Вытряхнул с газеты колбасные шкурки прямо на пол, разгладил газету короткопалой пятернёй и протянул ему:

– Вот, Папа, взгляните, как раз насчёт этого Че… Официальная версия, так сказать…

Взглянуть-то он взглянул, но оказалось, что разобрать на газете, в которую Учитель завернул в лавке колбасу на закусь, ни хрена невозможно. Жёваная, сальная газета, а на первой полосе отчего-то в траурной рамке нечто расплывчатое, напоминающее неудавшийся фотографический портрет. Как будто снимали не в фокусе или нерадивый лаборант напортачил с проявителем. Светлый овал на месте лица, провалы глазниц, тёмные прямые волосы не столько видны, сколько угадываются – вот, собственно, и всё. Кроме совершенно размытой фотографии, имелись в газете какие-то слова – «…criminal peligroso de estatal…» – и ещё что-то в том же роде, а также единица и множество нулей за еденицей следом.

Повертел газету, пожал плечами и разочарованно вернул Учителю.

– Ну и что? Ничего ведь не разобрать…

– И правильно! И правильно, что не разобрать! Так и задумано. Это туфта, на самом деле нет ни единого портрета, ни примет, ни описаний. Ни Че, ни Вентуры!

Придав лицу максимально таинственный вид и для пущего понта опять перейдя на шёпот, Учитель разъяснил следующее.

Партизанами-барбудос и вообще противниками режима руководит в округе некий лидер по имени Че. А если точнее, то есть почти полностью – команданте Че. Команданте – это Учитель подчеркнул особо – это самое высокое партизанское звание, от слова «командовать», поэтому легко понять, что главнее Че среди повстанцев никого нет и быть не может. Но интрига в том, что кто такой Че и каков самый главный партизанский командир из себя – этого не знает ни единая душа. Ни единая! Вообще никто. За то, что личность Че никому не известна, Учитель готов поручиться собственной головой. В доказательство серьёзности заявления амиго профессоре крепко стукнул себя ребром ладони сбоку по шее. Мол, ежели соврал – пускай рубят.

– Че может оказаться абсолютно кем угодно. Им, – Учитель ткнул пластмассовым стаканчиком в сторону замершего с очками на кончике носа Хуана, – или мной, или нашим сумасшедшим аптекарем, к примеру. Прохожим на улице, мальчиком по вызову, уборщиком в общественном сортире, нищим на улице… Даже вами, Папа, даже вами… А почему нет? Совершенно никаких гарантий…

– А что, тут имеются общественные сортиры и мальчики по вызову?

– Да нет, какие сортиры, какие мальчики… Это так, к слову, ради доступности понимания… Да не придирайтесь к мелочам в конце-то концов! Не придирайтесь! Следите за мыслью!

– Да не придираюсь я, не придираюсь. Просто подумал…

– Нет-нет, никаких мальчиков. И никаких сортиров тоже. Исключительно на природе. В естественной среде. По преимуществу в кустах.

И Учитель неопределённо кивнул в сторону глухой стенки.

– Точно?

– Не уводите от темы. От темы не уводите, говорю! – на Учителя местный портвейн подействовал вполне сообразно со своим назначением. – Только представьте себе, Папа, каково величие замысла! – принялся дальше юродствовать поддатый амиго профессоре. – Это же измыслить такое, и то оторопь берёт… А воплотить? Реализовать во всей полноте, так сказать… Ага, то-то же!.. А вы говорите – мальчики… Какие, к лешему, мальчики, тут такая политика!..

– А женщиной? – Он задал вопрос совершенно автоматически, просто чтобы поддержать разговор. – А женщиной Че может оказаться?

– Женщ-щ-щиной? – переспросил Учитель, намеренно растягивая букву «щ». – Женщ-щ-щиной?… Да нет тут, блядь, никаких женщин! Во всяком случае, в общепринятом современном понимании этого слова. Лишь девы юные имеются. Так что сомнительно, сомнительно…

Ладно, сомнительно так сомнительно. Гербер предупреждал вроде бы о группе, а не об одиноком лидере. А тут оказалось вот какое дело… Выходило, что этот неизвестный Че теперь является его заданием.

– Невидимый руководитель повстанческого движения, без лица, без привычек, без слабостей!.. Чистая абстракция…

– Именно, Папа! Именно абстракция! Невидимый и вездесущий Че…

Великий и ужасный Че. Гудвин, Волшебник Изумрудного Города, хитрожопый сукин сын. Иллюзия, кругом иллюзия…

– Хорошо, амиго, хорошо, это понятно. Но каким образом этот ваш Че управляет? В конце концов, любой руководитель должен передавать приказания, контролировать там…

– А Че и контролирует. Че ведь где-то рядом, неподалёку. В среде, так сказать, внутри процесса… А что до приказаний, так на то связные имеются, революционная агентура. Вон, – Учитель снова ткнул стаканчиком, уже, впрочем, пустым, в Хуана, – один прямо тут торчит. Есть и другие… А как же, у нас всё по конспирации, как положено…

В дверной проём было видно, как бойцы в вылинявшей униформе бродят вокруг провалившегося в яму бронегрузовика, как озадаченно скребут затылки. Пострадавших вроде не замечалось. Среди солдат суетился толстый чин с кобурой на боку, орал – пытался командовать – но особого толку от командования не было. Бронированный грузовик сидел в яме прочно.

Такие вот дела оказались с этим Че. Но это не всё, потому что персонально за Че охотится начальник здешней службы безопасности капитан Вентура. Говорят, и слухам этим можно – о, ещё как можно! – верить, что этот самый капитан Вентура поклялся однажды во время мессы в кафедральном соборе главного города провинции, поклялся мамой в соборе Святой Девы Кардидад при свидетелях – так передают – самолично извести знаменитого команданте Че до полного уничтожения. Вроде как связаны были когда-то Че и означенный Вентура некими узами, и не капитаном был ещё в те времена Вентура, не капитаном, а всего только юным корнетом, стройным и звонким, корнет Вентура, значит, и что-то там у корнета Вентуры с этим Че вышло нехорошее, а что именно вышло и что после случилось, из-за чего поклялся набравший матёрости капитан Вентура все силы свои и самую жизнь положить на изничтожение пламенного революционера Че, то всё неведомо, неведомо…

Но и на этом не заканчиваются навороты, окружающие подспудно кипящую в сонной провинции борьбу между полицией и подпольщиками, между армией и партизанами. Словно туз из рукава, вытянул лукавый амиго завершающий штрих, вытянул и пляснул о карточное сукно – дивись, надменный янки! И было, и было чему дивиться. Потому что и капитан Вентура, поклявшийся в кафедральном соборе извести пламенного революционера Че до полного уничтожения, тоже оказался чистым фантомом без лица, без привычек и примет. Как ни единый человек не знает, кто такой на самом деле команданте Че, точно так же никто не может утверждать, что знает, кто такой капитан Вентура. Подобно Че, здешний руководитель правительственной службы безопасности Вентура – фигура абсолютно законсперированная.

Совершенно голая девчонка висела, вздёрнутая на суку на связанных запястьях и была вся вытянутая, напряжённая, едва касаясь кончиками пальцев ног земли. Вернее, песка и сухих иголок. Выпирающие рёбра и поджатые ягодицы. Девчонка казалась из-за своего подвешенного положения ужасно худой и из-за пронзительного солнечного света неестественно белой. Белое тело в пронзительном летнем зное. Девчонка выглядела какой-то ободранной, неухоженной. На бёдрах и на руках россыпи красных пятнышек. Сыпь. В некоторых местах сыпь сливается в бляшки, расчёсанные. Узкую спину и ягодицы девчонки расчертили, пересекаясь, вздутые рубцы с выступающими капельками крови. Подвешенная за запястья на дереве голая девчонка была исхлёстана тяжёлой кожаной плетью.

И плеть находилась в непосредственной близости от вытянутого вдоль дерева худого девчонкиного тела. Буквально в одном шаге. Плеть сжимал усатый тип в штанах галифе и несвежей сорочке с кружевами. Ещё на типе были жёлтые сапоги для верховой езды и зелёный шейный платок, довольно замызганный. Один из пальцев типа украшал перстень с тёмным камнем. Волосы типа были смазаны жирным и блестящим и прилизаны в обе стороны от пробора, а усы подбриты в ниточку. Тип смахивал на злодея-сутенёра из мыльной оперы. Злодей из старого латиноамериканского сериала или из старого латиноамериканского кино.

Впрочем, похожий на сутенёра тип особо не интересовал. Вот девчонка, та – да. Подвешенную на верёвке девчонку он увидел всю: как порыв пустынного ветра, как глоток студёной воды. И такой она у него в воспоминаниях об их первой встрече и осталась навсегда – голой, исхлёстанной, на цыпочках. Девчонка перестала визжать, а похожий на сутенёра тип размахнулся плетью для нового удара и проорал, вздуваясь жилами:

– Будешь ещё, потаскушка неумытая, ноги ради негров раздвигать?!

– Не буду больше! – захлебнулась девчонка, извиваясь на верёвке. – Честное слово, не буду больше-е-е!..

Тип утробно ухнул, широко, будто в пляске, размахиваясь плетью:

– Поберегись!! Ожгу!!

Плеть свиснула. Поперёк втянутых ягодиц протянулся ещё один рубец. Свежий рубец тут же вздулся и побагровел. От боли девчонка задохнулась, а после отчаянно и звонко выкрикнула, так звонко, что уши заложило:

– Я девственница!!

Левой в солнечное сплетение. И сразу правой в голову!

Спортивный клуб размещался в подвале маслобойни. По вечерам в подвал собирались молодые хулиганы и до одурения дубасили кулаками в перчатках друг дружку и, ради разнообразия, также и тренировочные груши, а во дворе размещалась лесопилка, в точности такая, как во дворе того дома, в котором они жили в Париже с первой женой. С первой женой, с Хэдли… По соседству стояла – это в Чикаго, в Чикаго, не в Париже! – по соседству дальше по улице находилась трикотажная фабрика, и работницы с фабрики каждый вечер группами шли после работы по тротуару мимо подвальных окошек; так что изнутри, из спортивного зала, можно было видеть только мелькающие ноги работниц – в белых носочках летом и в толстых серых чулках зимой. Посреди спортивного зала был установлен окружённый канатами ринг, с потолка свисали груши разных форм и размеров и тускло-жёлтые электрические лампочки под жестяными абажюрами, а стены украшали портреты знаменитых боксёров – Джо Льюиса и других – и афиши боёв. В зале всегда висел полумрак, даже когда зажигали лампы под потолком; по-настоящему светло там никогда не бывало, и стоял плотный запах мужского пота, кожи и резины.

В типе булькнуло или хрюкнуло, и не успев сменить на лице выражение лёгкого удивления или досады на другое, тип попятился было, мелко-мелко перебирая ногами, но почти сразу не удержался и сел на землю. Плётку тип при этом выронил. Девчонка на верёвке злорадно хихикнула. Словно что-то вспомнив, тип принялся шарить под собой. Нашёл то, что искал, и в руке у типа появился маленький блестящий пистолет. Как это их раньше называли, такие пистолеты? «Дамский браунинг». И ещё по-другому – «плоский браунинг». Плоский, как портсигар. Удобно помещается в задний карман. Тип поднял браунинг, и он увидел чёрную дырку дула. И ведь не промажет, гад! С такого расстояния любой не промажет, а этот, небось, ещё и упражняется регулярно, досуг проводит. Пришпилит игральную карту к стенке, валяется на диване и садит пулю за пулей, квалификацию повышает. Омбре поганый! Причём, скорее всего, дело происходит в борделе. А где ещё такой хрен может околачиваться, кроме публичного дома? Ясно ведь, что с такой сутенёрской рожей, кроме как в борделе, больше нигде. Зато там-то тип наверняка держится своим человеком. Этим, как его… Завсегдатаем… Может, правда сутенёр? Или управляющий борделем, директор? Наёмный специалист. Ладно, пусть директор. И из браунинга карманного этот директор палит прямо на рабочем месте, в перерывах между мерзостями, персонал пугает. Самоутверждается. Потому, что дома обоев новых жалко – в цветочек по розовому полю. Если тип в самом деле сутенёр, то девчонка значит?.. Вот то самое и значит! Но это дела не меняет. С любым человеком нельзя обращаться по-скотски. К тому же, может, заставили. Здесь это, скорее всего, запросто, здесь ведь не свободный мир. Кому жаловаться на Острове Свободы? Не этим же, в портупеях, которые на гусеничном «хорьхе» разъезжают! Или с голодухи пошла – ишь какая тощая, чисто из Освенцима…

Битый тип свободной от пистолета рукой размазывал по лицу слюну и кровь и что-то орал, срываясь на дискант, что-то насчёт того, что сейчас уроет и закроет, и ничего ему, типу то есть, за это урытие и закрытие не будет, и что он, тип то есть, таких пачками кончал, и ещё много всякого. Было совсем не страшно, скорее любопытно.

Голая девчонка опять завизжала. В воздухе мелькнул некий предмет, и выбитый ударом этого педмета из руки сутенёроподобного браунинг отлетел в сторону. Нож-наваха? Мачете? Томагавк? Ни хрена подобного – это был ботинок! Поношенный, остроносый, со скошенным каблуком мужской полуботинок. Вроде ковбойского сапога, только укороченный. Нечищенный, но элегантный. Пижонский. Остроносый псевдоковбойский полуботинок, брошенный твёрдой рукой из-за пределов обозримого пространства, угодил точно в запястье типа с пистолетом. Вот уж кто-то настоящий Чингачгук, мастерский метатель ножей, томагавков и полуботинков!

…Добровольцем пошёл на свою первую войну. В один голос отговаривали. Пугали, что вернётся без руки или без ноги, или вообще пришлют назад в цинковом гробу, накрепко запаянном. Могло повернуться и так. Но всё равно пошёл на войну. Едва уломал нужного крючкотвора – взятку давать было не из чего. Мандраж бил невероятно, но пошёл. Запахи новой кожи, солдатского сукна, сапожной ваксы – запахи первого армейского обмундирования. И оружия – запах пороха и оружейной смазки. И больничные запахи – эфира и дезинфекции. Сбежал на театр военных действий из страны равных возможностей. На фронт под пули от коттеджей с бассейнами и гарантированного кресла-качалки в далёкой старости. Сбежал от нудных штудий на виолончели – гаммы, гаммы, гаммы… Сбежал из патентованного рая и от мамаши, затюкавшей отца. Сбежал из безмятежного Оук-Парка…

Хуан приближался в дрожащем полуденном зное, двигаясь со всегдашней опасной грацией леопарда, и только в одном псевдоковбойском полуботинке, что грации хуановского движения нисколько не мешало. Хуан поигрывал янтарными чётками и, вопреки обыкновению, позволил себе улыбнуться – сверкнули белоснежные зубы. Потерпев окончательное поражение, побитый тип больше не выражался в полную силу, а только богохульствовал под нос: «Кар-р-рамба!.. Кар-р-рамба сакраменто Санта Мария дель Фьоре…»,