Глава 1

– Это мой ребёнок?

– Нет, не твой!

Глаза в глаза, моя боль соединяется с его. Только моя душевная.

А его – физическая. Ожог на полспины, над которым сейчас хлопочут врачи скорой.

– Да прекратите вы мельтешить! – огрызается он на какую-то просьбу врача, которую у меня не получается расслышать. – Ничего со мной не произошло!

Встаёт, не обращая внимания на протесты. Делает шаг ко мне, и я сглатываю.

Он весь… какой-то слишком. Всегда был. Слишком большой, слишком мощный, слишком… красивый. Взгляд невольно сползает на мышцы груди и твёрдый даже на вид пресс.

Прижимаю к себе сынишку и делаю шаг назад.

– Не лги мне, Лисёнок! – ласковое прежде прозвище теперь звучит угрожающе. – Я ведь всё равно узнаю!

* * *

Алиса

– С ума сошла?! Какой тебе сейчас ребёнок? Кто им будет заниматься? Или ты решила, что я работу брошу и сяду дома? А жить мы на что будем, ты подумала? – мама говорит тихо, но лучше бы она кричала.

Смотрю на свои дрожащие руки, лежащие на коленях, крепко сжатые пальцы.

Я не особенно рассчитывала на поддержку… ну, может, надеялась, где-то в глубине души… Но эти слова, они из меня душу вынимают.

– Глеб меня не бросит, – шепчу, еле шевеля губами. – Он не такой.

– Все они не такие, – отрезает мама жёстко. – Вот только их дело не рожать, сунул-вынул и бежать!

– Мама!

– Чем твой Костров думал, м-м? – она только отмахивается. – Или что он, в этом своём МЧС, так хорошо зарабатывает, чтобы семью содержать? Да и что-то я не припомню, чтобы он тебе предложение делал! Но даже если сделает… А если он в один далеко не прекрасный день с очередного своего пожара не вернётся? На выплаты по потере кормильца будешь жить? Как мы с тобой жили?

– Ну что ты говоришь… – сухие глаза щиплет.

– Правду я тебе говорю, – она устало качает головой. – Кто тебе ещё, кроме матери-то, правду скажет! И кому ты нужна будешь, с прицепом? Где он сейчас, Костров твой?

– В командировке…

– Да-а, в командировке. А ты, дурочка, уши развесила и веришь! У таких, как этот твой Глеб, в каждом городе по бабе!

– Мам, не говори так! – меня не хватает на по-настоящему твёрдое возражение, кружится голова, немного подташнивает, этот разговор высасывает из меня все силы.

Глеб и в самом деле в командировке. Что-то там связанное с повышением квалификации. И его нет уже три недели. Но мы созваниваемся каждый день! Ну, почти каждый… Он очень устаёт, засыпает чуть не во время видеозвонка.

И я бы сказала о беременности ему, первому! Но так не хотелось делать это по мобильному.

На время его отъезда я вернулась к маме – не хочется жить одной в пустой квартире без любимого.

Вот мама и заметила первая, и утреннюю тошноту, и проблемы с запахами. И потребовала ответа.

– Значит, так, Алиса, – мамин голос звучит как будто издалека. – Раз ты решила, что уже взрослая, и мозгов у тебя хватило с этим твоим… Глебом не предохраняться, то я умываю руки! Не собираюсь я смотреть, как моя дочь гробит собственную жизнь!

– Мама, за что ты так?.. – мне самой противно от того, какой умоляющий у меня голос…

Но я не могу по-другому. Это же моя мама! Она меня одна растила и вырастила, хоть и тяжело нам было. Да, относились ко мне всегда строго. С детства требовали быть всегда и во всём первой, стараться, добиваться. И я добивалась – школа с золотой медалью, в университет на бюджетное отделение, красный диплом… Мы только-только отметили окончание моей учёбы! Мама так гордилась мной на торжестве, которое устроил, кстати, Глеб – пригласил нас в ресторан – что даже нормально общалась с моим мужчиной. А не молчала с недовольным видом, как обычно.

И теперь такое.

Не верю, что она по-настоящему может вот так вот отказаться от меня, и от своего внука… или внучки.

– За что?! Я, по-твоему, жизнь на тебя положила, чтобы ты в пелёнках и сосках погрязла? Ждала своего мужика, не мужа даже, беременная и босая на кухне? Для этого ты высшее образование получала? – мама встаёт из-за стола в гостиной, за которым мы сидим, и я сжимаюсь. – Кто тебя на работу возьмёт сначала с пузом, а потом после декрета, когда все навыки растеряешь?

– Сейчас многие работают… на удалёнке… по-разному, – пытаюсь хоть как-то отстоять себя и своего малыша, но моих доводов не слышат.

– Знаю я все эти ваши удалёнки, – отмахивается мама презрительно. – Блогеры всякие идиотские, чёрт-те знает кто, торгаши по телефону и прочие бездельники. Нормальной работы с нормальным доходом, сидя дома, не бывает! А кому в офисе нужна девица, у которой пузо на нос лезет? Или с младенцем, который болеет каждые две недели?

– Мам, ты так говоришь, как будто у нас женщина если родила, то с ребёнком она в стране никому не нужна и жизни у неё больше нет, – сжимаю кулаки покрепче.

– Потому что это так и есть, – мама вдруг сочувственно качает головой, подходит, обнимает меня за плечи, прижимая, и мне становится немного легче. – Милая, ты ведь и жизни настоящей ещё не видела толком. А я вот видела. И знаю. Тебя вырастила, выучила. Так послушай, что взрослые люди тебе говорят. Мать-то плохого не посоветует. Не последний это шанс у тебя. Родишь ещё, вот встретишь по-настоящему хорошего человека, зрелого, ответственного, такого, который на ногах крепко стоит – замуж выйдешь и родишь!

Дёрнувшись, высвобождаюсь из объятий, словно начавших вдруг душить.

Или это просто воздуха не хватает?

– Мам… ты что, ты что мне предлагаешь? – смотрю на неё, широко раскрыв глаза. – На аборт пойти?! Убить собственного ребёнка?

– Да какой это сейчас ребёнок, не ребёнок это ещё, а клетки просто. С головой надо к решениям подходить в жизни, Алиса, – мама сурово поджимает губы. – С головой и с мозгами!

– Ты… как ты только… – подскакиваю, задыхаясь, и в глазах тут же темнеет.

Оседаю на пол, с трудом соображая, что происходит вокруг.

– Алиса?! Алиса, детка!

В ушах шумит всё сильнее и сильнее, я хватаюсь за сиденье стула, чтобы не растянуться на полу. Слышу, как мама звонит в скорую, вызывает машину, говорит что-то про кровотечение… Какое кровотечение? Разве у меня кровь?

– Сейчас, дочка, сейчас приедут, – мне протирают виски чем-то влажным, суют под нос неприятно пахнущий пузырёк, но очнуться до конца всё равно не получается.

Потом хлопок двери, раздаются чьи-то голоса.

Мне помогают лечь на что-то твёрдое, на теле чувствуются какие-то присоски, на руке – манжета аппарата, измеряющего давление.

И затем я взмываю куда-то вверх.

А прихожу в себя уже в палате.

Белой и какой-то… чересчур стерильной.

– Ребёнок… – шепчу первое, что приходит на ум. – Что с моим ребёнком?