– Складывается парадоксальная ситуация, – говорит директор совхоза «Кролевецкий» В. Берзых. – Мы буквально задыхаемся от трудностей с реализацией отборной продукцией, а в магазинах пусто. Торговля взяла нас «в тиски» договорами, заключенными в начале года. Все, что ими предусматривалось, мы уже поставили. Готовы увеличить поставки, но работникам прилавка невыгодны новые хлопоты. План они выполнили».

Я отложила газету, не могла воспринимать то, что там было написано. Мысли перебивали содержание статьи. В июле я отметила восемнадцать лет со дня своего рождения, и меня отчислили из детского дома. Выдали школьный аттестат, паспорт, сто рублей и, попрощавшись, пожелали удачи в «нелегком пути моего становления как взрослого и самостоятельного человека». По направлению я должна была отправиться в ПТУ и после выпуска стать квалифицированной дояркой, получив комнату в общежитии. Данные перспективы меня не радовали, хотелось чего-то большего, чем снабжать граждан страны свежим молоком. Конечно, я не обесценивала труд доярок и пользу, которую они приносили советскому человеку, но я всегда считала, что мое призвание намного выше.

Своих родителей я почти не помнила, только какие-то обрывки. Эти обрывки в памяти всегда были связаны с любовью, с большой и чистой любовью. От этих воспоминаний исходил свет, тепло. Я представляла, как сижу у папы на коленях, как он что-то шепчет мне на ухо, и я смеюсь, как мама поет колыбельную, а я засыпаю под ее нежный голос, как сестры заплетают мне косы и обсуждают мальчиков из соседних деревень, как братья защищают меня от грозного соседского петуха, который собирался меня клюнуть. Я не помню, было ли так все на самом деле, но я думала, что все это было, или было что-то подобное. Знаю одно: эти воспоминания – единственные светлые, которые были у меня за восемнадцать лет жизни. Потом семья трагически погибла, и я отправилась к злой и противной бабушке, у которой прожила недолго: она умерла от старости. После этого начались мои бесконечные скитания по детским домам. Где-то было лучше, где-то хуже, но везде встречала безразличие взрослых к таким сиротам, как я. Везде был страх, ненависть, тьма. Многое стерлось из памяти. Хорошее могу сказать про детский дом, в котором я прожила последние четыре года. Там мне дали образование, учителя были требовательными, иногда даже жестокими, но я им была благодарна. За четыре года я изучила всю математику, геометрию, химию, физику, биологию, историю и другие предметы, которые учили дети в обычной средней школе. Эти четыре года я почти не общалась со сверстниками, я училась, насыщала себя знаниями, которых недополучила за годы, проведенные в других детских домах. Я вышла за школьную программу и самостоятельно познавала науки, которые изучали в институтах. Всех больше я углублялась в географию, историю. Эти науки позволяли мне выйти за пределы своей комнаты в детском доме. Я могла путешествовать по страницам учебников: представлять себя в высоких горах, или представлять себя зажиточной дворянкой девятнадцатого века.

Было у меня еще одно воспоминание, которое я хранила глубоко в сердце – воспоминание о мальчике по имени Адам. Я с ним познакомилась в другом детском доме, в котором я пребывала до того, как попасть в свой последний. Мальчик был светлым пятном в мире страха, безумия, ужасов, которые были вокруг. Он мне показал, что даже в самом темном месте может зародиться лучик света. И Адам, возможно, сам того не понимая, показал мне это. Если представить самое темное место на планете: бесконечная пустота, страх, ненависть – но даже здесь может зародиться надежда, любовь, свет. Даже здесь можно прийти к свету и хоть на немного вырваться из окружающей пустоты безразличия и ненависти. Я была благодарна этому мальчику: он сохранил мою душу, сохранил смысл моего существования и пребывания на этой земле.

Я не знаю, что случилось с Адамом, в какой-то момент он просто исчез из моей жизни. Его перевели в другой детский дом или, может, забрала приемная семья – я не знала. Адам исчез. Позже меня перевели в мой последний детский дом, откуда меня и отчислили в связи с достижением восемнадцатилетнего возраста. Я пыталась найти Адама: писала в разные ведомства, в больницы, тюрьмы, давала объявления в газетах, писала в старый детский дом, где мы познакомились, – но безрезультатно; ни одного ответа я так и не получила.

В ПТУ я не пошла. Перед отчислением из детского дома я познакомилась по переписке с одним из московских студентов, который пригласил меня переехать в столицу. Его звали Артем, он был студентом престижного института международных отношений НКИД СССР. Артем был старше меня на три года. Он писал, что я ему очень понравилась: моя внешность, как я пишу, как излагаю грамотно свои мысли. Мы обменялись фотографиями в письмах. Я была красивой девушкой, была одарена привлекательной внешностью: рыжие волосы, ярко-зеленые глаза, очаровательная улыбка, красивая и спортивная фигура. Когда я шла по улице, мужчины всегда оборачивались и смотрели мне вслед. Артем же не был красавчиком, даже наоборот, был некрасивым, если так прилично говорить о людях. Я думаю, можно: он был толстым, лицо было все в угрях, на голове была непонятная копна волос, передние зубы выпирали, даже когда он не улыбался. И это только то, что можно было увидеть на фотографии. Как он выглядел в жизни, сложно представить.

Артем писал, что поможет поступить мне в институт, что у него есть связи. Я мечтала о поступлении в институт геологических наук Академии наук СССР. Также Артем обещал помочь с комнатой в общежитии и с работой на первое время.

Артем мне откровенно не нравился, не по переписке и тем более не по фотографии. Но передо мной стоял выбор: или быть дояркой в совхозе, или попытать счастье в столице. Я выбрала второе, и теперь, собрав свои вещи, которые уместились в один чемодан, сидела и ждала отправления поезда.

На улице шел дождь, капли воды стучали по окнам вокзала, исполняя барабанную партию неизвестного музыканта. До отправления поезда оставалось еще больше часа. В зале ожидания людей почти не было: дедушка в старой военной форме, с несколькими медалями на груди; молодая парочка молодых людей, которые сидели, прижавшись, друг к другу; девушка поглаживала молодого человека по руке и что-то шептала ему на ухо. Рядом со мной сидела бабушка, она была достаточно хорошо одета – яркий представитель советской интеллигенции. Бабушка читала книгу «Л. Толстой. Война и мир», о чем свидетельствовала надпись на обложке. У бабушки были очки с толстыми стеклами в коричневой оправе. Рядом с ней стоял большой, старинный черный чемодан, на котором лежала элегантная женская сумочка. У нее были дорогие украшения: сережки золотого цвета с каким-то камнем; на шее цепочка с кулоном; на всех пальцах были кольца серебренного или золотого цвета.

– Здравствуй милая. Посторожишь? Мне отлучиться надо, – обратилась ко мне старушка, показывая на свой чемодан.

– Здравствуйте, конечно, – улыбнулась я в ответ. Бабушка взяла клюку и медленно пошла в сторону туалета. Она передвигалась с такой скоростью, что я уже начала переживать: поезд на Москву может отправиться, и я не успею дождаться старушку. Подошла электричка, о чем сообщил диктор вокзала: «Внимание! Электричка Рязань – Шилово отправляется в 20:05 с первого пути, третьей платформы». «Повторяю: электричка Рязань – Шилово отправляется в 20:05 с первого пути, третьей платформы». Дедушка и молодая парочка встали со своих мест, и пошли на электричку. В зале ожидания я осталась одна. До отправления моего поезда оставалось двадцать минут.

«Как в жизни повезло этой бабушке, вся в золоте, вся приодетая, даже противно!» – думала я, смотря на ее женскую сумочку, которую бабушка оставила на чемодане. Может, у нее муж – известный деятель или партию возглавляет, и всю жизнь дарил ей дорогие подарки? Может, она сама какая-то известная писательница или научный сотрудник и сама купила себе все украшения? А может, она украла их, ограбила людей или еще что хуже – убила? Если бабушка вежливая, культурная и читает книги, то это не значит, что она хороший человек и вела правильный образ жизни. Может, за маской этой милой старушки кроется ведьма? Я не знала ответов на эти вопросы, но прекрасно знала одно: что у честного советского человека не может быть столько украшений.

Я не сводила глаз с ее сумочки. Я думаю, эта бабушка счастливая: у нее есть деньги, с такими украшениями не может не быть денег, она хорошо одета, она умная или строит из себя такую. Чем я хуже? Почему я не имею права на золото, на украшения? Я всеми своими лишениями заслужила это. У меня забрали семью, родных, детство, юность, я не познала, что такое счастье, не познала, что такое любовь. Мне тоже нужен кусочек счастья, я не прошу о многом, прошу свой уголок в этом мире, в этом проклятом и злом мире, который отнял у меня все! У меня начали на глазах появляться слезы. Я, до боли прикусив губу, не сводила глаз с сумочки. Чем я хуже этой поганой старухи?

«Внимание! Поезд Рязань – Москва отправляется в 20:25 со второго пути, первой платформы», «Повторяю! Поезд Рязань – Москва отправляется в 20:25 со второго пути, первой платформы», – прервал мои размышления голос диктора. Бабушки до сих пор не было. Я встала и около минуты простояла, смотря на сумочку. Убедилась, что меня никто не видит: зал ожидания по-прежнему был пустым. Схватила сумочку, быстро спрятала в свой чемодан и вышла на пирон. Меня сразу накрыл проливной дождь. Были слышны раскаты грома. Черное, мрачное небо пронизывали ломаные лучи молнии. На пироне стояли два пьяных человека и что-то бурно обсуждали, перебивая друг друга. Один из них, заметив меня, свистнул и что-то сказал приятелю. Я подумала, что они могли заметить, как я взяла сумочку. Не считаю, что это было воровством с моей стороны, взяла, потому что заслуживаю. У бабушки и так все будет хорошо, продаст свои украшения, их у нее много.

– Красавица! Ты куда торопишься? В каком вагоне едешь? Давай с нами! – кричал мне вслед один из пьяных мужчин. После этого поняла, что про сумочку они ничего не знали. Я ничего не ответила и побежала к своему вагону. Окончательно промокнув, показала свой билет проводнице и села на свое место. Вагон был почти пустым. В купе я ехала одна, в соседнем был слышен рев младенца, а где-то еще несколько мужских голосов пели военные песни. Отдышавшись, я села у окна и начала смотреть на вход в зал ожидания. До отправления поезда оставалось две минуты. Сердце стучало как сумасшедшее, с готовностью выпрыгнуть из груди. Наконец поезд тронулся и начал медленно набирать скорость. С вокзала никто не вышел. Никто не преследовал меня и не бежал за мной. Я открыла чемодан, достала домашний халат. Красивая красная сумочка лежала между вещами. Не стала ее доставать и проверять содержимое, так как знала, что еще должна прийти проводница и принести постельное белье. Закрыла дверь в купе, после этого сняла мокрую блузку и юбку, расстегнула лифчик, а затем надела халат. Разложила сырое белье на верхней полке. В дверь купе постучали, от неожиданности я вздрогнула. «Вдруг, все-таки, меня заметили?» – пронеслось в голове. Открыла трясущимися руками дверь, там была проводница.

– Здравствуйте, еще раз, – она протянула мне постельное белье и предложила чаю, от которого я отказалась. Проводница фыркнула и, с недовольным видом, ушла к себе. Я закрыла купе. Теперь эта сумочка была моя, она принадлежала только мне. Бабушка теперь в прошлом, пусть у нее все будет хорошо, но она теперь в прошлом! Не существует в моей жизни больше этой мерзкой старухи, с ее противной вежливостью, с ее этими украшениями и манерами, с ее книжкой и толстыми очками. Все!

Я окончательно успокоилась, посидела еще около минуты, ни о чем не думая. Поезд набрал ход и размеренно стучал колесами, перебивая дождь, который по-прежнему шел стеной. Я осмотрела купе: вагон был старым, обшарпанные спальные полки, покосившийся стол, на окне была небольшая трещина, через которую просачивались капли воды. На стене напротив меня были какие-то красные пятна; видно, что их пытались оттереть, но ничего не вышло. Сильно захотелось в туалет, не знала, открыли ли его или еще нет. Сходила, проверила – он был открыт. Но лучше бы я не ходила, это была не самая приятная картина. Видно, что его давно не убирали и не мыли. Поезд был проходящим, и сколько человек побывало в нем во время следования до Москвы, было неизвестно, но, судя по количеству туалетной бумаги, которая не помещалась в мусорное ведро и уже валялась по всей туалетной комнате, людей было достаточно. Весь пол был сырой: то ли это вода из-под крана, то ли моча. Я все-таки надеялась, что вода. Быстро сходила в туалет и вернулась к себе, заперев за собой дверь. Начал мигать свет, купе периодически полностью погружалось в темноту, потом тусклый свет возвращался, освещая безликое пространство.

Я достала красную сумочку; она была из дорогой кожи. Сумочка блестела, когда появлялся свет. Не могла оторвать от нее взгляд. «Она была моя, моя, и ничья больше». Высыпала все содержимое на столик, перед этим задернув оконную штору. Дождь все так же шел, его потоки воды били в окно. Колеса начали стучать в такт моему сердцу. Чем дольше я смотрела на содержимое сумки, тем быстрее оно стучало. Волнение овладело мной, я улыбалась; на какой-то момент я ощутила чувство счастье.

На столе передо мной лежало много ненужного барахла: какая-то фотография мужчины в форме, пожелтевшая от времени; расческа; небольшая фигурка, вырезанная из дерева, которая была старой и не очень понятно, что изображала; носовой платок; нитки с иголками; пуговицы; какое-то старое, пожелтевшее от времени письмо с корявым почерком. Был еще паспорт, я его открыла и прочитала: «Свинская Раиса Васильевна, 21 апреля 1917 года рождения». На фотографии была женщина, которая похожа на бабушку с вокзала, только гораздо моложе. Я открыла форточку и выбросила его в окно. Все это меня не интересовало, следом за паспортом все это барахло так же улетело в форточку. Было то, что меня действительно интересовало, то, от чего я теперь улыбалась сама себе: красивая, яркая, толстая золотая цепочка, на которой было выгравировано «583». Надпись означала, что проба достаточно высокого качества. Еще был конверт, на котором написано: «Для внучков, от бабушки с дедушкой». Я его открыла, там была большая пачка денег, пересчитала – было девятьсот восемьдесят девять рублей, это как зарплата учителя за год. Переложила все деньги к себе в кошелек, кошелек положила в потайной карман юбки, которая сохла на верхней полке. Цепочку надела себе на шею, отодвинула штору на окне и стала любоваться своим отражением. «Какая же я красивая! Теперь я чувствую себя намного счастливее». Свет в очередной раз погас, и все поглотила темнота.

«Что такое счастье? Что значит быть счастливой? Металл на шее, деньги?», – мои чувства перемешались. Обрывки воспоминаний о семье, о родителях, о братьях, о сестрах, о коте. Воспоминания о мальчике по имени Адам – это все, что было у меня в жизни. Не было больше ни одного светлого пятнышка за все годы. Всегда был только страх, ужас, невыносимое одиночество и невыносимая боль. Я верила в свое будущее, верила, что познаю счастье, верила в настоящую, бессмертную любовь. В столице можно много добиться: поступить в институт, продолжать изучать различные науки, пойти далеко по карьерной лестнице, заработать много денег, встретить настоящую любовь и потом много путешествовать, купить большой дом и завести много детей. Я достойна быть счастливой, слишком много страданий выпало на меня. Я достойна, я хочу познать и понять, что такое счастье. Теперь у меня есть деньги, это достаточно приличная сумма. С помощью их и Артема я была уверена, что много добьюсь. С этими мыслями я провалилась в сон.

Железнодорожный вокзал в Казани был погружен в полумрак, дождь закончился. Поездов и электричек сегодня уже с него не отправлялись. Ближайшая электричка была только утром. Кассы пригородные и дальнего следования были давно закрыты. Работники разошлись по домам, только сторож дремал, сидя на стуле у входной двери.

У входа в здание вокзала стояла карета скорой помощи. Рядом с ней стояли милиционер, который, не торопясь, курил папиросу, иногда забывая стряхивать пепел, и фельдшер в белом халате.

– Что с бабкой? – спросил милиционер, не ради интереса, а чтобы поддержать разговор.

– Умерла старая.

– Да, это понятно, что умерла. Я спрашиваю из-за чего?

– Инфаркт, сердечко не выдержало. А ты чего здесь? Не криминал ведь вроде, – поинтересовался мужчина в белом халате, тоже закуривая сигарету.

– Инфаркт? Бывает. Сейчас не только у старых, но и у молодых бывает: курят, пьют, спортом не занимаются, наркотики всякие употребляют, – проявил милиционер свои знания в медицине.

– А тебя-то чего вызвали? – не успокаивался фельдшер.

– Да кричала, что ограбили. Сумку, говорила, украли. Вот меня и вызвали. Пока я бежал, потеряла сознание, и, как ты говоришь, инфаркт стукнул. Теперь уже не узнаем, правда, украли или просто спятила старая, – милиционер опять забыл стряхнуть пепел и он упал прямо на сапог.

– Ясно, ну померла так померла. Чего слышно? Зарплату вам повышать не планируют? – поинтересовался фельдшер, докуривая сигарету, – у меня жена в милиции работает.

– Не, не слышал, как бы эту не урезали. Работы все больше становится с каждым годом, а ничего не повышают. Посмотрю, недалеко до пенсии осталось. Если не повысят, то буду на пенсии сидеть. Ходить на охоту, на рыбалку.

– Ладно, пора бабку везти в морг! Пока! – попрощался фельдшер и сел в машину.

– Счастливо, – сказал милиционер, откозырял и медленно побрел на свой участок.