И вскоре, а это произошло в 1704 году, в Архангельский порт во главе с вице-адмиралом Корнелиусом Крюйсом явилась эскадра из кораблей, на которых прибыло 177 иноземцев, среди них были жаждущие славы датчанин Витус Беринг, вестфалец Генрих Остерман, норвежец Питер Бредаль и другие. Надо сказать, что Остерман за время плавания пристал к переводчику Кропоткину, чтобы тот помог ему освоить русский язык, и в этом он немного преуспел. Через месяц иноземцы прибыли в Москву, где царь Пётр встретил их со всеми почестями. Прежде чем пировать, царь решил обойти гостей и познакомиться. Он быстро направился к ним, отдавая по пути поручения своему денщику Меньшикову. По этому случаю, царь надел свой парадный красный мундир с золотым шитьём и, опираясь на трость, теперь шагал в своих огромных ботфортах к гостям. Придерживая на боку солдатскую шпагу, царь вдруг остановился.
– Кто этот? – спросил он, заметив в толпе расфуфыренного немца.
– Ваше Величество, моё имя Остерман Генрих Иоганн Фридрих, – с поклоном произнёс он, коверкая русские слова. – Я прибыл из Амстердама и знаю немецкий, голландский, латинский, французский и итальянский языки.
Царь удивился, услышав что-то похожее на русскую речь, и расхохотался:
– Каков молодец! Определить его переводчиком в Посольский приказ. Значит, Генрих Иоганн …Пть-фу, ты!
И обратился к Меньшикову:
– Назовём его Андреем Ивановичем. Запиши, Сашка!
– Ха, ха, ещё один Иванович! – рассмеялся Меньшиков и поспешил за царём.
А Пётр Первый, продолжая обход иноземцев, заметил Крюйса и, хлопнув его по плечу, сразу поручил ему заведовать вооружением для кораблей Балтийского флота.
Царю Петру показалось мало «иноземного пополнения», прибывшего в Россию, и он повелел отправлять заграницу учить всех дворянских недорослей. Так в 1707 году братья Михаил и Алексей Бестужевы-Рюмины были зачислены на учёбу заграницу. Уже в октябре, получив разрешение царя, братья Бестужевы вместе с супругой русского посла при датском дворе князя Долгорукого, отправились на корабле в Копенгаген. Не успели они поучиться в датской академии, как разнеслись слухи о том, что скоро введут карантин и сразу появились солдаты с белыми повязками на рукавах.
– Ну вот, теперь никуда не поедешь, кругом кордоны, – жаловался Алексей. – Любопытно же поглядеть, как живут эти немцы!
– Ты лучше учи латинский, а то вечно куда-нибудь рвёшься, – ответил его старший брат Михаил, с любопытством листавший модные ведомости.
– Но, ведь хочется мир увидеть, – как-то неуверенно проговорил Алексей.
– Ещё насмотришься! – хохотнул Михаил. – У тебя всё впереди.
– А тебе лишь бы девушек развлекать, – рассмеялся Алексей, – а тут глядишь, чума нагрянет.
И действительно, в Копенгагене разразилось «моровое поветрие». Все горожане надели маски, а братьям Бестужевым вообще запретили выходить на улицу.
– Всё, Лёшка, мы под арестом! – объявил Михаил. – Ни шагу из дома.
Неожиданно прибыл курьер, и им было велено прибыть в посольство.
– Чума, мои дорогие, – объявил братьям посол Долгоруков. – Езжайте в Берлин и учитесь там в Высшем коллегиуме.
– Как здорово, мы увидимся с отцом, он ведь посол в Берлине, – обрадовался Алексей.
– Ты не знаешь нашего папочку, – рассмеялся Михаил.– Его не так просто будет сыскать!
И действительно, прибыв в Берлин, братья Бестужевы не застали своего отца.
Его секретарь тихо прошептал по секрету:
– Куда отправился не ведаю. Хотя знаю, что гофмейстер Пётр Михайлович Бестужев-Рюмин провинился в любовных утехах, и по указанию царя должен отправиться в Курляндию к молодой вдове герцогине Анне Иоанновне, с целью помочь ей управлять делами.
Шёл 1709 год, и молодой Андрей Иванович Остерман, секретарь Посольской канцелярии, уже делал свои первые успехи. Кроме работы в Посольском приказе, где Остерман показал себя дельным и очень прилежным исполнителем, он по рекомендации вице-адмирала Крюйса прошел службу на различных кораблях, участвовал в морских баталиях и приобрел ценный опыт в области морской стратегии и тактики. А ещё Остерман продолжал изучать иностранные языки, особенно французский и английский, что стало необходимым в его будущей дипломатической деятельности.
Кроме того, молодой Остерман неожиданно увлёкся музыкой и искусством. Он стал играть на клавесине и любил посещать концерты. Эти увлечения помогли ему развить свой эстетический вкус и эрудицию, что в дальнейшем стало для него не менее важным, чем знание политических и военных наук. Царь поручил Остерману подготовить Летний дворец к торжественному бракосочетанию российской царевны. И вот Андрей Остерман после небольших строительных работ проверял качество отделки интерьеров Летнего дворца. Вдруг в парадный зал вихрем влетел царь Пётр и, сверкнув глазами, спросил:
– Всё ли готово к предстоящему торжеству?
– Да, государь, – с поклоном ответил Остерман.
– Вижу, – улыбнулся царь. – Пойдём в мой кабинет, покажу чертёж нового корабля. Я его назвал «Полтава»!
Настал торжественный день. В парадном зале Летнего дворца, украшенным хвойными ветками с алыми лентами, царём Петром было устроено роскошное бракосочетание герцога Курляндского Фридриха Вильгельма с российской царевной Анной Иоанновной. Было весело, вино лилось рекой и гости, насытившись, резвились в танцах. Вице-адмирал Корнелиус Крюйс отошёл в сторонку и, неожиданно заметив Остермана, сразу подошёл к нему.
– Вижу, ты в фаворе, – заулыбался Крюйс.
– Да, и ты здесь в качестве «брата жениха», а царь Пётр – «посаженный отец», – скромно хихикнул Остерман.
– Ах, вот вы где, – услышали они вдруг голос государя. – Ей Богу, вы прямо как братья «не разлей вода»!
– Конечно, государь, – ответил Крюйс. – Остерман начинал службу моим секретарём, а сейчас водит корабли.
– Кстати, Крюйс, – вдруг спросил царь, – ты заложил новый корабль, как договаривались?
– Да, ваше величество. Будет первый в Петербургском адмиралтействе красавец 54-пушечный корабль – «Полтава».
– Ну, ну! Не подведи.
В 1711 году по случаю победы над шведами в сражении под Полтавой царь Пётр велел организовать в Петербурге парад войск и кораблей Балтийской флотилии. Зрелище было грандиозное с грохотом пушек, салютами и фейерверками. Не успел Крюйс спуститься с флагманского корабля «Олифант» на пристань, как сразу попал в объятья царя Петра.
– А, «морской чёрт», говори, – тряс его царь, – как это у тебя всё вышло со шведами?
– Я докладывал тебе, государь, что в прошлом году шведская эскадра пыталась захватить Кронштадт и Петербург и подошла к Копорью, так я выставил для устрашения старые негодные корабли, и послал гонца с письмом о прибытии царских войск. Шведы, перехватили гонца, «клюнули» и отступили от Копорья и так испугались, что не дали подкреплений королю Карлу.
– Твоя хитрость сработала и способствовала победе над Карлом под Полтавой, – расхохотался царь. – Да и твой «протеже» Остерман отличился при этой битве. Теперь он, видал, тайный секретарь Посольской канцелярии, а на его груди красуется орден Святого Александра Невского за заслуги в битве под Полтавой.
– Молодец! – воскликнул Крюйс.
Остерман, стоящий рядом с царём, смутился и что-то промычал.
Неожиданно что-то вспомнив, царь подтолкнул Крюйса в грудь.
– Пойдём к столу, – велел он и, взяв под руку адмирала, хохотнул. – Хочу выпить за тебя, Крюйс! За твой флагманский корабль «Олифант»!
Он тихо сказал ему:
– А твой Остерман далеко пойдёт! И орден Невского залог его будущей карьеры! Крюйс ему ответил:
– Верно царь, Остерман улучшил образование и набрался опыта на государевой службе, и это будет для него ценнейшим навыком в дальнейшей деятельности.
На что царь заметил:
– Да уж, Остерман умело применяет свои познания в дипломатической работе, и я надеюсь на его успехи по защите интересов России. Ха, ха, и скоро мы нагрянем с посольством в Берлин и прокатимся далее по Европам.
Для жителей Берлина 1712 год оказался суматошным и крайне тревожным. Все ожидали самого худшего, ведь кругом грозило своим смрадом «моровое поветрие», а тут ещё по городу поползли пугающие слухи:
– Русский царь прибыл с войском.
– Для чего?– спрашивали изумлённые немцы. – Что ему нужно?
– Да, это русское посольство! – рассмеялся какой-то знающий господин.
А в доме русского посланника Головина царь Пётр уже принимал посетителей. Вошёл секретарь посольского приказа Андрей Остерман и, аккуратно прикрыв дверь за собой, доложил:
– Прибыл Алексей Бестужев-Рюмин.
– Зови! – не отрываясь от бумаг, велел царь.
Вошёл блистательный молодой человек в роскошном кафтане и поклонился.
– Садись, – указал на стул царь.
Наконец, подняв глаза от бумаг, он улыбнулся:
– Хорош! Долгоруков рекомендовал тебя. Знаю, что ты владеешь латинским, французским, немецким языками, – хохотнул царь. – Так, поедешь к Куракину, полномочному министру в Голландии.
– Как прикажите! – поклонился Бестужев.
– Остерман пиши. Направляю Алексея Бестужева-Рюмина на должность дворянина миссии к князю Куракину, посланнику на Утрехтский конгресс по итогам войны за испанское наследство …
Пётр набил трубку табаком, пососал её и закурил.
– Дай подпишу. А ты Бестужев учись и имей случай стать известным. Понял?
Царь с удовольствием пустил дым из трубки и добавил
– Да и ещё, выехать в Копенгаген немедля! – велел царь. – Я верю из тебя получиться знатный дипломат. Иди с Богом!
Остерман, запечатывая конверт, сразу сообразил: «Надо бы подружиться с этим подающим надежды русским. Пригодится!»
Он вышел с Бестужевым в залу и тихо поведал ему:
– Долгоруков, по словам герцога Лирийского, недурён собой и умён. И знаете, все его считают очень искусным, хитрым дипломатом, а так же говорят, что он корыстен и любит брать взятки. Вы в курсе?
– Нет, нет, что вы, на это Долгоруков не способен, – поспешно ответил Бестужев, а сам подумал: «При удобном случае надо воспользоваться этим, раз он любит деньги».
– Хорошо, тогда забыли об этом, – улыбнулся Остерман и, вручая пакет Бестужеву, честно признался:
– Я рад за вас. Как же мне хотелось попасть на Утрехт, поучиться и поработать с Борисом Ивановичем Куракиным, так сказать с «птенцом Петровым». Он ведь с детских лет при Петре, товарищ всех его «воинских потех», участник Нарвского, Полтавского сражений.
– Так может царь отпустит к Куракину? – улыбнулся Бестужев.
– Уж пробовал, – замялся Остерман, – но я ему нужен здесь, при нём.
– Тогда прощайте, а я еду через Ганновер в Копенгаген, – сделав лёгкий поклон, улыбнулся Бестужев. – Может, ещё свидимся!
– Как устроитесь, напишите мне письмо, – улыбаясь, спохватился Остерман.
– Непременно!
Алексей Бестужев уже в пути. Он из кареты с любопытством разглядывал опрятные поля и приветливые лица крестьян. Прибыв в Ганновер, он встретился с курфюрстом Георгом-Людвигом, и так понравился тому, что с разрешения царя поступил к нему на службу. Бестужев удачно служил при дворе Георга, интриговал, добиваясь своего, и карьера его, очень исполнительного дипломата, пошла в гору. Вскоре он быстро стал камер-юнкером с жалованием 1000 талеров в год. О своей первой победе Бестужев в возвышенных тонах написал Остерману, своему брату Михаилу и, конечно, отцу.
«Хорошее начало, – ответил ему отец, – ведь курфюрст претендует на трон Англии»….»
И действительно, в 1714 году Георг-Людвиг под именем Джорджа I, вступил на английский престол и взял с собой в Лондон камер-юнкера Алексея Бестужева. После чего Георг немедленно направил его в Россию, в качестве английского министра с нотой фиксации о своём восшествии на престол. Царь Пётр был очень доволен такой чести, оказанной английским королём, и Бестужев вернулся от него в Лондон с подарками и поздравительной грамотой. Отец радовался успехам сына, а Остерман по-дружески предупредил Бестужева: «Остерегайся британских якобинцев, они презирают короля-немца Георга и хотят видеть на престоле католика Якова. Будь поближе к Роберту Уолполу, он там вершит все дела… »
В Лондоне Алексей Бестужев сразу поспешил погрузиться в бесконечные интриги английского двора. Он так торопился исполнять поручения, что приходилось рисковать, подкупать одних вельмож, чтобы добиться расположения других, предлагать и брать взятки, чтобы попасть на приёмы к важным персонам и королю. В результате этих действий Бестужев оказал королю Георгу неоценимые услуги во многих самых запутанных делах, в том числе, в создании анти испанского Тройственного союза Британии, Франции и Нидерландов. И именно здесь, в Лондоне, Алексей Бестужев почувствовал в себе силы в дипломатии и уже знал, что может многое решить самостоятельно.
Он так писал отцу: « … здесь в глухой Англии нет никаких масштабных дел, которые бы я мог раскрутить и прославиться».
Бестужев слонялся без дела, и неожиданно для себя, оказался в среде масон, которые увлекли его модным в то время занятием – алхимией. А когда Бестужев получил письмо от царя Петра о том, что при Берг-Коллегии учинена лаборатория, где сам царь проводил химические анализы руд и минералов, то исполняя его указания, зажёгся алхимией по-настоящему. Он даже задумал организовать свою химическую лабораторию, но быстро остыл, не имея средств. А время шло. Алексей Бестужев скучал от «дипломатических безделий» и рвался в большую политику. Склонный к авантюризму и интригам, он был весь в отца, честолюбивым и уверенным в своих силах, и теперь только ждал своего часа. В письмах к отцу в нём клокотало честолюбивое желание скорее выдвинуться, используя «разные конъюнктуры». А отец предупреждал Алексея:
«… Смотри, твоя неосмотрительная, авантюрная склонность может сыграть с тобой злую шутку и может закончиться плачевно – виселицей».
***
В это время Остерман стал советником Посольской коллегии и написал об этом Бестужеву, чем вызвал у своего друга некоторую зависть. Этим он так завёл Бестужева, что тот не спал по ночам и всё думал, как бы выдвинуться во властные структуры и заявить о себе. Но неодолимое стремление Бестужева выдвинуться в большую политику всё же сыграло с ним злую шутку.
О проекте
О подписке
Другие проекты
